Читаем Тьма у трона онлайн бесплатно

II Мертвецы Глава 17 Фельдмаршал Неделю любая попытка встать с кровати заканчивалась приступом удушливого кашля. Бросало то в жар, то в холод. Снились лихорадочные сны: про безбрежные пески Изнанки, про чернильные ручьи глубоко под городом, жилами сходящиеся к огромному черному сердцу; про позорные столбы и корабельные верфи, и еще – про смышленого темноглазого мальчика, который с потешной серьезностью учил его разбирать замысловатые буквы и дарил неуверенные улыбки. Раз заглядывал Петя, отпросившийся из полка навестить брата, но так перепугался, увидев его лицо, что весь час просидел как язык проглотивши. Заходившие врачи только руками разводили: то ли лихорадка, то ли черная хворь. Но умирать Алексей не спешил, так что сошлись на переутомлении и велели меньше двигаться и больше отдыхать. Отдыхать, однако, не отдыхалось. Алексей велел присылать все рапорты в бумажном виде, прочитывал их, писал ответные Толю и составлял обобщенные для императора. Одиночеством не тяготился, даже не завидовал тем, кто наслаждался снаружи солнечными летними деньками. Впервые в жизни ему настолько не хотелось покидать свои покои. Закопченная кожа потихоньку бледнела, но на ноги Алексей встал раньше, чем пришел в приличный вид. Из зеркала смотрел уже не монстр, а неряшливый трубочист – все лицо в саже, – но ко двору так все равно не явишься. Это затруднение решилось самым неожиданным образом: к нему прислали дочку Кутайсова с палитрой белил и румян. Маленькой графине шел четырнадцатый год, ее только недавно представили ко двору и включили в свиту великой княгини. Чернокудрая, румяная, она была хороша собой и прежде легко сыскала бы достойную партию, вот только со стремительным возвышением отца понятия о «достойном» в их семье резко изменились. Кутайсов уже всем изнылся: «Не знаешь, куда и пристроить!» У Алексея не раз чесался язык посоветовать ему не заглядываться на высокородных князей и графов, а вспомнить то, о чем никто вокруг не забудет: сам он бывший пленный турчонок и царская прислуга. Но молчал – не хватало еще напороться на ответную остроту про свои успехи на любовном фронте. Мария Кутайсова приходила с братом, унтер-офицером года на три старше ее. Даже с этой предосторожностью все обставлялось с такой секретностью, будто речь шла о возможном компрометировании по меньшей мере царской дочери. Когда Кутайсова в первый раз появилась на его пороге, Алексей едва не выставил секретную делегацию за дверь. Да что поделаешь – повеление императора. Сцепив зубы, он отдался во власть кисточек и пальцев, со знанием дела штукатурящих его лицо во что-то приличное. А покосившись в зеркало, едва себя узнал. Одно дело по торжественному случаю натянуть парик и вырядиться в парадное платье – даже так Алексей был похож на себя больше, чем с ровным бледным лицом и горящими пятнами фальшивого румянца. Хуже праздничного скомороха! Но он и так уже слишком долго отсиживался, пора и честь знать. Пришлось терпеть и утренние визиты Кутайсовых, и недоуменные взгляды знакомых. Главным недостатком кутайсовой дочки была ее страшная болтливость. Девицу не смущали ни мрачное молчание Алексея, ни откровенно скучающий вид брата, считающего ворон за окном, – она все трещала и трещала. Алексей за несколько дней услышал больше дворцовых сплетен, чем за предшествующие четыре года. Ах, того-то сослали! Ох, такой-то указ плохо приняли! А какое новое платье у госпожи Жеребцовой! А как танцевали на приеме у старого графа Строганова! А какой замечательный спектакль вчера ставили в домашнем театре его величества! А какую бурную деятельность развели новые строители, выписанные графом Паленом из Курляндии! А какой важный стал граф Ростопчин теперь, когда его главного соперника если не выставили из города, то хоть от дел убрали! А как графиня Васильчикова строит глазки цесаревичу! А какой народ стал беспокойный из-за всех историй с проклятой болезнью! А какая императрица хмурая из-за того, что его величество на обедах никого, кроме Лопухиной, не замечает! А мальтийцы… А английские дипломаты… А… Из ее трескотни можно было по капле нацедить ценную информацию, но у Алексея не хватало на это терпения. Несколько минут, и певучий голосок превращался для него в тот же серый шум, что шум дождя по стеклу. Но приходилось мириться – как ни комично выглядел результат трудов маленькой графини, сам Алексей бы в жизни не рискнул попытать себя в этом неизведанном искусстве. Первое время удавалось только на пару часов выбираться в штаб. Подчиненные странно косились, но Алексея давно уже не интересовало, что о нем судачат. Работают, и ладно. С рапортами к императору все еще ходил Толь. Только еще через неделю врач заключил, что здоровье у Алексея снова достаточно приличное, чтобы в полной мере вернуться к службе. Значит, завтра с утра снова идти в кабинет его величества, и… и что? Алексей не знал, чего ждать. Но все разрешилось еще быстрее. В девятом часу вечера, когда он, опять забыв про ужин, корпел над бумагами, дверь без стука приотворилась. Алексей повернулся, готовый отчитать незваного гостя за вторжение, но раздраженная отповедь замерла на губах. На пороге стоял Александр. За время, что они не виделись, Александр спал с лица, но если худоба его и красила, того же нельзя было сказать о синеватых тенях под глазами. Можно подумать, это он полторы недели метался в лихорадке и просыпался от кашля каждый час… – Извини, я тебя совсем не навещал, – были его первые слова. – Старался побольше быть с Лизой. Она очень тяжело переносит… все. «А мне не тяжело?» Алексей сам удивился своей досаде. Александр ему ничего не должен, и, уж конечно, потерявшая первенца женщина в поддержке нуждается больше. Да и в конце концов, не мог Александр знать, что ради него Алексей открыто не покорился воле императора. Тем более – нести за это ответственность. Алексей отложил перо. – Да чего ко мне заходить? Я или в бреду валялся, или в обнимку с бумагами. Вы проходите, я почти не занят… Александр покачал головой. – Отец за тобой посылает. У Алексея упало сердце. – Куда? В кабинет? – Нет. К фельдмаршалу. Вдвоем они выехали в синий сумрак. Дома неприязненно хмурились на них затворенными ставнями. В темных проулках копошились бесы, но на освещенные улицы не высовывались. Александр все равно тревожно оглядывался, точно боялся, не выскочит ли что из-за угла. Алексей повел свою лошадь ближе, почти повод в повод. – Чего вы? Бесов я, если придется, отгоню. Александр смутился. – Да меня не бесы пугают. Просто… просто всякие странности нынче творятся, вот и не знаешь, чего ждать. – Разломов, как тот, больше не будет, – угрюмо пообещал Алексей. Памятуя о случившимся, он напитывался тьмой как можно меньше – только чтобы хватало держать бесов на расстоянии. Александр вскинулся: – Так это ты сделал? – А вы не знали? – Нет. Его величество мне ничего не рассказывает… – Александр закусил губу. Хотел сказать что-то еще, но впереди уже засияли огни нужного дома. В Петербурге фельдмаршал жил у какого-то своего родственника. Двухэтажный приземистый дом с двумя балконами выходил окнами на набережную Крюкова канала. Алексей проезжал здесь нередко, и обычно заторов тут не бывало, однако очень скоро им с Александром пришлось остановить лошадей – до того запружена была ведущая к дому дорога. Вокруг самого дома стояли плечом к плечу гвардейцы, сливаясь мундирами в единую темно-зеленую стену, однако окружающая их толпа была куда более пестрой. Кое-где мелькала и военная форма, но в основном собравшиеся были в штатском – кто побогаче, кто победнее. Их лица застыли в тяжелом мрачном ожидании. То поднимался, то затихал недовольный ропот. Алексей тяжело сглотнул. Одного столкновения с обезумевшей толпой ему хватило, а ведь там смутьянов было едва больше дюжины. Здесь количество собравшихся подбиралось к сотне. – Это ничего, – пробормотал Александр. – Беспокоятся за фельдмаршала, вот и все. Слухи быстро ползут. – Ничего не все, – прошипел Алексей так же тихо. – Комендантский час начался. Они не имеют права здесь находиться. Александр развел руками. Оба понимали, что сделать ничего нельзя, – если толпа взбесится, то сомнет кордон гвардейцев в считаные секунды. Взгляды, обратившиеся в их сторону, когда они спешились и привязали лошадей к кованой ограде набережной, были откровенно враждебными. Снова поднялся гул. Алексей различил чье-то резкое: – Эти хоть пусть ответят, что с фельдмаршалом! И потише: – Да уж ясно, что опять чертовщина какая-то… Алексей шагнул вперед Александра: если понадобится, пустит в ход сталь. Не пришлось. Заслонявшее луну серое облако отползло в сторону, и блеклый свет желтоватыми мазками лег на напряженное лицо Александра. Этого оказалось достаточно – настроение толпы переменилось вмиг. Один за другим люди теснились, отходя с дороги. Шелестело тихое: – Ваше высочество! Александр обогнал Алексея, зашагал впереди. Улыбка на его губах была неуверенной, но мягкой. Она стирала зачерствелое недовольство даже с самых суровых лиц. Шагая вслед за Александром, Алексей испытывал смешанные чувства. Благоговейный трепет перед цесаревичем он понимал и разделял всецело. Но подъедала душу и кислая досада: его величество никто так не встречал. Гвардейцы, увидев их, поспешили отдать честь. Затем расступились и тотчас вновь сомкнулись стеной за их спинами. Коротко переглянувшись, Алексей с Александром вошли в дом. Тишина, стоявшая внутри, не предвещала ничего хорошего. Такую Алексей отличать уже научился – она сгущалась в домах, где умирали люди. У лестницы стоял еще один гвардеец, склонившийся в поклоне перед цесаревичем. Алексей прошел мимо, не обращая на него внимания. Александр, чуть заколебавшись, снова нагнал его. Тихо ступая по ковру, они вошли в проходную гостиную. Стоило увидеть, кто в этой гостиной их ждал, как Алексея аж перекосило. Николай Зубов ни капли не переменился с их последней встречи: все тот же могучий великан с бычьей шеей. Даже над Алексеем он возвышался на полголовы, но, в отличие от екатерининских времен, так уж открыто смотреть свысока не решался. Надеялся еще, видно, заслужить хоть толику расположения императора. Пусть держит карман шире… Но что он делает здесь? Уж как мало Алексей следил за светскими сплетнями, даже он слышал, до чего дурно ладят фельдмаршал и его зять. Видно, старик совсем плох, раз… Мысль оборвалась – с кресла у окна сорвалась девушка, которую Алексей сперва и не приметил. Он не был уверен, встречались ли они прежде, но это могла быть только фельдмаршальская дочка. Обыкновенно она, наверное, была красива, но сейчас, с бледным, изъеденным многодневными тревогами лицом, вызывала лишь жалость. Хорошо еще глаза не на мокром месте – Алексей со всеми этими объездами больных уже до конца жизни насмотрелся на рыдающих женщин. Александр не успел сказать и слова, как графиня Зубова уже подскочила к нему. – Ваше высочество! – голос у нее был задыхающийся. – Я вас умоляю, вы должны ему помочь! Алексей поморщился. Опять одно и то же, сколько можно? Вечно все ждут от Александра невозможного, а ему с этим грузом еще жить… – Наталья Александровна! – одернул жену Зубов. – Прекратите сейчас же! Его высочество… – Нет-нет, – Александр вскинул руку. – Все в порядке. Я вижу, вам сейчас очень непросто. Это было сильным преуменьшением. Отчаянная затравленная надежда, с которой Зубова смотрела на Александра, даже у Алексея в груди что-то разбередила. Он знал, каково это – терять отца. – Умоляю вас, – повторила она, комкая носовой платок белыми как мел пальцами. – Я знаю, что если кто-то и может помочь ему, то вы. – Я сделаю все, что смогу, – пообещал Александр, мягко коснувшись ее плеча. Бросил быстрый взгляд на Алексея поверх ее головы. Тот коротко пожал плечами. – Николай Александрович, вы не покажете нам… – Конечно, конечно, ваше высочество! – засуетился Зубов. – Вам через следующую комнату и направо. Позвольте, я провожу вас. – Не стоит, – снова эта мягкая, почти извиняющаяся улыбка. – Уверен, Наталья Александровна сейчас нуждается в вас куда больше, чем я. Мы найдем дорогу. Напоследок успокаивающе сжав плечо Зубовой, Александр обошел ее и размеренным шагом направился в указанном направлении. Алексей двинулся следом. Они миновали еще одну гостиную, оказались перед затворенной дубовой дверью. Внутри слышались голоса, так что Алексей, не тратя времени на стук, толкнул ее и переступил порог. Спальня с занавешенными окнами, когда в нее набилось столько человек разом, казалась удушающе тесной. Император стоял рядом с Паленом, хмурясь и мрачно подергивая губами. Его охраняли двое черно-белых гвардейцев, оба угрюмые, будто уже на поминках. Про фельдмаршала говорили, что тот предпочитает спать на соломе, накрывшись тулупом, но последние деньки он, видно, решил-таки долежать в приличной постели. Он – или то, во что он превратился. На морщинистой коже не было меток черной хвори: она вся превратилась в одну большую метку. В дочерна выгоревших, смазанных близостью смерти чертах Алексей едва признал народного любимца, пару месяцев назад лихо въехавшего в столицу после цепи ошеломляющих побед. Кое-где на коже проступали мокрые язвы, похожие на комки слякоти. Наволочка пушилась отставшими от головы седыми прядями. Полторы недели назад Алексею казалось, что из зеркала на него смотрит чудовище. Теперь он понял, что выглядел еще неплохо. – Что с ним? – спросил Алексей тихо. – Если б я знал! – император всплеснул руками. – Графиня Зубова сказала, что первые метки у него появились еще несколько дней назад. И этот старый плут, вместо того чтобы посоветоваться с лекарями, выслал их всех из дому и никого, кроме дочери, к себе не подпускал. Я бы и не узнал, если бы мне в конце концов не написал граф Зубов. Решился, видите ли, только тогда, когда фельдмаршал перестал приходить в сознание. Алексей недоверчиво нахмурился. Обычно больные умирали в течение суток с появления меток… – Загляни в него, – приказал император. – Заглянуть? – Да, заглянуть. Ты же умеешь что-то такое своей тьмой. Я хочу понять, что с ним творится. Алексей облизнул губы. – Вы уверены, что это разумно? Может выйти, что… – Делай, что говорят! – слова хлестнули, как плеть, и Алексей мигом проглотил все возражения. Он подступил к кровати фельдмаршала вплотную, сосредоточился – и вздрогнул. Глаза фельдмаршала открылись: два светлых пятна в царстве ночи. Тьма неровными мазками тянулась от уголков глаз к серой радужке, но в узких, с булавочную иголку, зрачках еще теплился блеск жизни. Фельдмаршал растворил почернелые губы. Закашлялся. Прерывисто выдохнул. В уголках рта замокрела сероватая слюна. Император подступил ближе. – Господин фельдмаршал, вы меня слышите? Губы старика треснули насмешкой. – Г… громче кричите, ваше… Пален тоже приблизился, наклонив голову к плечу. Александр кусал губу у порога. Император потряс головой. – Что за человек… Зачем вы отослали лекарей? – Эти-то… залечат. Тут… одно лекарство… осталось. Да… сдаваться еще… неохота… – надорванный натугой голос был пропитан болью. Алексей, не понаслышке знавший, что за агонию несет захватившая тело тьма, не мог понять, откуда в худом, заморенном болезнью старике берутся силы ее терпеть. Милосерднее было его убить, но сейчас не до милосердия. – Что вы чувствуете? – Алексей постарался выхватить из водоворота мыслей самые главные вопросы, которые смогут пролить свет хоть на что-то. – Что-нибудь мерещится? Может быть, голоса? Узкие зрачки переместились на него. Потрескавшиеся губы обвели: – Черно. Жарко. Я снова… топлю в крови… Нет, нет, рано… Не возьмешь… Не возьмешь… Тьма медленно пожирала белки его глаз. Долгая осада подходила к концу. Свое последнее сражение непобедимый фельдмаршал проигрывал. Рука императора взлетела, безвольно опустилась. Александр молча сжимал кулаки. Оба понимали, что царский огонь только ускорит неизбежное. Неужели совсем ничего нельзя сделать? Теперь Алексей чувствовал мрачный пульс от покрытого одеялом тела. Гулкий, зловещий… Алексей глубоко вдохнул. Задержал дыхание, будто готовясь нырнуть в глубокое озеро. И настроился на низкий заунывный напев. Тьма только того и ждала. Глядя на него со дна глаз фельдмаршала, она призывно распахнула объятия. «Иди ко мне. Ты мой. Ты мой». Алексей потянулся вглубь черных тоннелей, пытаясь нащупать что-то осязаемое, доискаться до истины. «Что ты такое?» Глупый вопрос. Разве тьма не жила внутри его все эти годы? Разве не была вечным спутником с тех пор, как на закате ему впервые явились бесы? Но черное море было неисчерпаемым. Оно трепетно хранило свои жуткие тайны, и сколько они ни пытались понять его природу, лишь черпали воду с поверхности. «Что ты такое? Почему выбрало меня? Зачем преследуешь нас теперь?» Глубже, глубже, глубже. Где нет света. Где нет жизни. Где нет никого, кто протянет руку и коснется лба холодной ладонью. И тогда он почувствовал. Мрачное давящее присутствие чего-то столь великого, что зараз можно было ухватить лишь крохотную частицу. И даже эта частица была столь огромна, что заслонила собой весь мир. Алексей привык видеть в бесах хищников, бессознательных тварей, созданных из людских пороков и грязи. Их шипение, их уговоры, их подзуживания – звериные инстинкты, форму слов которым давал его собственный разум. Сны, где тьма говорила с ним, – кошмары агонизирующего сознания. Изнанка – кривое отражение реальности, в котором наследили отпечатками все смерти, все страдания, которые перенес человеческий род за свою долгую, пропитанную болью и несправедливостью историю. Но сейчас Алексей не спал, не метался в лихорадочном бреду, не вертелся в калейдоскопе чужих воспоминаний. Разум был собран и трезв, никакого простора для фантазии и тревожных грез. Но чем пристальнее он вглядывался в черную бесконечность, тем отчетливее чувствовал, как что-то смотрит на него в ответ. Чуждый разум со своей волей, своим выверенным расчетом. И неистовой, разрушительной тягой вырваться на свободу. У тьмы были свои намерения. И среди них Алексей почувствовал то, от которого кровь в жилах обратилась в лед. На пути бурного потока, перегораживая русло проторенного замысла, стояла помеха, которую следовало устранить. Устранить самым простым и самым доступным способом. У Алексея упало сердце. Он был прав. Его величество в самом деле был прав. Тяжелая враждебная воля выбрала его своей целью. Полыхнул гнев. Нет. Нет, он этого не допустит. Алексей толкнул, упрямо, отчаянно, пытаясь сбить наведенный прицел, развернуть его в противоположную сторону, но прекрасно сознавая, что ведет себя так же глупо, как муравей, крохотными лапками пытающийся пошатнуть гору. Как можно противостоять чему-то столь необъятному? И почему… почему… «Он должен умереть». Все усилия, вся непрерывная работа последних трех лет казались такими ничтожными рядом с этим необъятным океаном разрушительной силы. Неужели они в самом деле представляли для тьмы хоть какую-то угрозу? Неужели в самом деле могли надеяться выиграть эту войну? Неужели один-единственный человек мог встать на пути у исполинской черной волны? «Он умрет». Нет! Алексей спорил с ураганом, но ему было плевать. Он отведет несущийся смерч, даже если придется переломать себе все кости, изорвать все жилы, вывернуть грудную клетку наизнанку. Он бросился во тьму, скаля зубы, но та, смеясь, разошлась. Перед глазами закружились черные и красные всполохи. Твердый пол под ногами сменился зыбучим песком. Над головой развернулись алые небеса. Он стоял на длинном обрывистом берегу, за которым начиналась безбрежная чернота. Тьма накатывала клубящимися волнами, наполняя горячий воздух тихим шелестом. В этом мрачном шепоте Алексей все еще слышал приговор: «Он умрет». Алексей различил человеческую фигуру, стоящую во тьме по колено. Мрак льнул к его ногам ласковым псом, но человек этого даже не замечал. Он смотрел в заволоченный черным туманом горизонт. На нем был нарядный камзол из тяжелого алого сукна, перечеркнутый золотой перевязью. Темные волосы спадали на стоячий воротник, выточенный из слоновой кости профиль остро торчал на фоне черных туч. – Нет, – услышал Алексей его голос, полный сцеженной досады. – Почему сейчас? Сейчас это совсем не нужно! Ответом ему стал лишь насмешливый шелест. Бледное лицо исказила ярость. – Ты выбрала меня! Я твой хозяин! Ты должна мне подчиняться! Слова упали в стоячий воздух и растворились, не оставив следа. Львиный оскал изувечил высокомерную маску. Светлые глаза налились тьмой, жгучей, как пороховой дым. – Ну так дай мне больше! Дай! Мне! Больше! И снова – никакого ответа. Зарычав, человек развернулся в вихре всплеснувшейся тьмы – и встретился взглядом с Алексеем. Тот молча уставился в искривленные черты Первого Консула. – Скажи своему императору, что ему грозит опасность, – прорезали зной резкие отрывистые слова. – Прямо сейчас. Алексей хотел ответить, но видение уже таяло, оплывало топленым воском. Сквозь него проступали очертания комнаты, где умирал фельдмаршал. Алексей не знал, сколько прошло времени, но все смотрели на него – застывшие гвардейцы, отстраненно-любопытный Пален, тревожно блестящий глазами Александр. И ближе всех… Он сглотнул. – Что? – нетерпеливо спросил император. – Что ты видел? Новая волна ярости на миг ослепила Алексея. «Этого не будет. Я этого не допущу». Он хотел начать с этого. С того, что безумные пророки и заумные статские советники могут говорить что угодно, но будущее не предопределено, не может быть предопределено. Даже если над ними навис неодолимый рок, людям для того и дана воля, чтобы бросить ему вызов. Но вместо этого Алексей сказал: – Я видел Первого Консула. Этого не ожидал никто. Император с Паленом недоуменно переглянулись, Александр, побледнев, отступил на шаг и слабо спросил: – Первого Консула? При чем тут первый консул? – Тьма нас связывает. – Алексей устало потер переносицу, не зная, сколько может позволить себе сказать в этой комнате. Гвардейцы были гатчинцами, доверять им можно, но никогда не знаешь, кто окажется чрезмерно болтлив… Алексей тяжело сглотнул, ловя затуманившийся взгляд императора. – Он велел сказать… – «Велел»? Можно подумать, он посыльный мальчишка! – что вам грозит большая опасность. Каждое слово давалось все тяжелее, но Алексей заставил себя продолжать: – Я это тоже почувствовал. То, что прячется на Изнанке, действительно видит в вас своего врага. По лицу императора пробежала судорога, сложившаяся в острую насмешливую улыбку. – Ну, здесь ничего нового. Пален нахмурился. Осторожно заметил: – Слишком поспешно делать выводы на основе видений. Если консул Бонапарт в самом деле хочет что-то сказать, ему следует прибегнуть к более традиционным методам. Алексей ожег его взглядом, но, как всегда, наткнулся на непробиваемую стену равнодушия. Ну и плевать. Пока ему верит его величество, этого довольно. Император качнул головой: – Нет, Петр Алексеевич, вы неправы. Эти видения… Тело на кровати вздрогнуло. Алексей обернулся – он совершенно позабыл про фельдмаршала. Эта ошибка едва не оказалась роковой. Худосочное тело взметнулось с кровати. Черные глаза, оскаленные зубы, пальцы, растопыренные, как вороньи когти… В один удар сердца Алексей вырос между ним и императором. В грудь будто ударило пушечное ядро. Алексей пошатнулся. Сзади вскрикнули гвардейцы. Черные пальцы шкрябнули шею. Алексей, отчаянно отбиваясь, хрястнул лбом по оскаленной маске. Уродливым клубком они повалились на ковер. Да откуда в этом иссохшем умирающем теле столько силы?! Алексей навалился на молотящегося фельдмаршала всем весом, но тот рвался так, будто его хоронили заживо. Ухо, щека, локоть расцвели пунцовыми пятнами боли. Алексей стиснул худые плечи и несколько раз впечатал старика в пол, но тот забился лишь яростнее. Искривленные пальцы цапнули воздух в волоске от глаза – Алексей едва успел откинуть голову. Старик оттолкнулся пятками от ковра и наполовину выскользнул из хватки. Алексей стиснул его поперек талии, но черная бестия выворачивалась, как рыба. Краем глаза Алексей увидел, что императора с Паленом заслоняют гвардейцы, да только взбесившийся фельдмаршал рвался так, что мог бы и стену проломить. Он боднул впалую грудь в последней отчаянной попытке остановить старика, но тщедушное тело вывертывалось из рук, будто кусок мокрого мыла. Казалось, плечо вот-вот треснет под яростным натиском. Но тут еще что-то ударило в сокрушительный смерч, который Алексей пытался сдержать. Мелькнул росчерк алых обшлагов, и фельдмаршала снова отбросило на пол. Едва не столкнувшись лбами, вдвоем с Александром они навалились на колотящиеся руки. Фельдмаршал брыкался, мотал головой, разбрызгивая с губ черные пузыри, выписывал ногами яростные зигзаги, подлетая всем туловищем, но Алексей припечатал коленями жилистое предплечье так плотно, что кости захрустели. Задыхаясь, выдавил: – Пламя… Его хрип потерялся в приказе Палена: – Да стреляйте же! Алексей обернулся – как раз вовремя, чтобы увидеть сверкнувшее дуло пистолета, направленное на бьющуюся об пол бесноватую голову. Грохнуло. Белый как снег гвардеец в ужасе уставился на брызнувшие черным веером мокрые сгустки. Рука под коленями обмякла. Император протиснулся между вторым гвардейцем и Паленом. Замер над телом: плечи тяжело вздымались, взгляд застыл. Потом вдруг топнул ногой, оглушив Алексея звоном шпор. – И что мне с этим делать? – Он раздраженно обернулся на Палена. – Помяните мое слово, к утру уже весь город будет судачить, что я лично застрелил фельдмаршала! Пален не успел ответить – с треском распахнулась дверь, уши резанул женский вскрик. Зажимая рот рукой, на пороге стояла графиня Зубова. Сориентировавшийся первым Пален заступил ей дорогу, перехватил за плечи, когда та бросилась к распростертому на полу телу. – Что вы сделали? Что вы сделали?! – Господи… – прошептал Александр, не поднимая головы. – Да что же это такое… За спиной графини вырос могучий силуэт ее мужа. Одними губами Пален обвел: «Уведите ее». Николай Зубов подчинился – сгреб жену едва ли не в охапку и твердо вывел в коридор. Ее злые всхлипы стихли вдали. Император яростно тер лицо рукой. Второй гвардеец сорвал с постели простыню и накрыл тело. Тоже замер в нерешительности. Над всеми довлел тяжелый вопрос: что же дальше? Погребение фельдмаршала было решено провести как можно скорее. Палена оставили в доме следить, чтобы обернутое тонкой простынью тело не разворачивали и в спальню никто не входил, пока не привезут гроб. Всем свидетелям жуткой сцены было велено держать язык за зубами – Николай Зубов божился, что образумит жену и она тоже будет молчать. В жалких попытках выцарапать крохи императорского расположения он дошел до того, что первый выскочил из дома и принялся орать на собравшуюся толпу, чтобы катились к черту, или он спустит на них собак. Никаких собак в доме не было, и как ни страшен был налитый кровью гигант, толпа заколебалась, зароптала, но лишь плотнее сомкнула ряды. Тогда вышел император. Алексей следовал за ним неотступно, но шагов на десять позади, кроясь в тени. Если надо, расстояние он преодолеет в два прыжка, но пока зловещая фигура за плечом его величеству только повредит. Сразу стало тихо. Сотня глаз уставилась на невысокого человека в военном мундире, выступившего из-за громадной фигуры графа. Караульные отдали честь. Вскинув голову и мрачно сверкая глазами в свете луны, император объявил: – Фельдмаршал скончался. О том, где и как будет проходить церемония прощания, объявят в ближайшее время. Расходитесь. Ни слова про нарушенный комендантский час – то ли великодушие, то ли здравый смысл: караульных, оцепляющих дом, было все так же ничтожно мало по сравнению с озабоченными судьбой фельдмаршала горожанами. Темные фигуры застыли. Не дожидаясь, пока изойдет ступор, император зашагал вперед, звонко стуча тростью. Алексей пошел следом, готовый при первом неверном движении схватиться за шпагу. Но люди расступились, как волны, расчистив прямую, залитую зыбким лунным светом дорогу. Глава 18 Тени сомнений После диких угрюмых земель, через которые пришлось добираться до древней столицы, сама Москва казалась оплотом цивилизации, пускай неопрятные деревянные дома, грязные кривые улицы и озлобленные лица горожан откровенно угнетали. Но мрачный город – полбеды, и не из-за последовавших с возвращением царя казней. Ни в одной земле он не видывал столько демонов. Обычно кучкующиеся вокруг городов, здесь они были повсюду: черными полчищами носились над глухими дорогами, вились над мутными озерцами, сновали меж раскидистых еловых ветвей – да не одним-двум десятком, как в нормальных лесах, а сотнями, если не тысячами. Петр сказал, это от разбойничьих шаек, которые шныряют по лесам в таком количестве, что им впору основывать собственные города. Да только даже в городах такого беспредела не было. Тут были воеводы с отрядами, щерившимися освященными саблями, были церкви, разгоняющие тьму колокольным звоном, был, в конце концов, сам царь, могший, если надо, хлестнуть белым огнем. И все равно в иные ночи тьма заволакивала небо так густо, что и звезд не было видно. Петр демонов не боялся. Если наглели, рубил саблей, но чаще игнорировал, позволяя им сгорать в огне, прячущимся у него под кожей. Те, кто знал побольше, охали: себя не бережет! Петр отмахивался: чего беречь? Не сахарный. Но когда они выходили ночью вдвоем взглянуть, как обстановка в городе и не пришла ли настоящая напасть – пылающие в воздухе огненные рты, – Петр держался к нему так близко, что хотелось отодвинуться. Сегодня он спросил-таки: – Чего вы так жметесь? Царям-то чего демонов бояться? Петр сверкнул глазами. Он не чурался поколачивать даже ближайших своих сподвижников – неважно, вытянутых из грязи друзей юности или гордых бояр, – но на него руку еще не поднимал и правильно делал. Уничтожить его своим белым огнем Петр, пожалуй, мог, но для этого пришлось бы сначала поймать. А убегать он умел хорошо. Если не сцапали стражи порядка на родине, то уж в этом диком краю укрыться где-нибудь, а потом добраться до ближайшей границы труда не составит. Иногда он не понимал, почему все еще этого не сделал. Страна оказалась именно такой, как о ней рассказывали: мрачная и бедная, злое царство варварства и разрухи. С каждым днем он все меньше верил, что ее можно исправить. Но уйти все-таки не мог. Чем дольше находился подле Петра, тем ярче чувствовал, как сплеталась между ними сеть – нет, не привязанности, даже не предвкушения чего-то великого. Это чувство невозможно было выразить словами, как невозможно объяснить, почему странник в пустыне тянется губами к воде, обмороженный путешественник – к огню, а утопающий – к воздуху. Он не мог уйти. Не теперь, когда впервые в жизни чувствовал, что пришел туда, где должен быть. В голосе Петра послышалось глухое ворчание грома: – Ты думаешь, мой огонь бесконечен? – А разве нет? В голову и не приходило, что однажды таинственная чарующая сила может иссякнуть. Разве может погаснуть солнце? – Ну конечно нет. Эта сила – народная воля, дарованная моей семье. Не больше и не меньше. Это тебе не бездонный колодец, из которого можно черпать сколько вздумается. Как кончаться начнет, так и я… Тяжелые мысли сгустились на дне глаз Петра тьмой, будто и он напитался демонами. Сердце тревожно дрогнуло. – И когда? Когда кончаться начнет? – Не знаю я, – Петр с досадой тряхнул темными кудрями. Быстро зашагал вдоль крепостной стены. Над ними тихо покачивались висельники, меж которыми сновали темные тени: недремлющее воронье да демоны. – Дед мой не с рождения силы получил, но тридцать два года их проносил. Отец – тот с рождения был одарен. Оба долго держались, и у обоих тела износились раньше, чем огонь начал разрушать их изнутри. С оглушительным карканьем пронесся мимо ворон, мазнув крылом вдоль щеки. – Как это – разрушать изнутри? – А так, что когда огонь начинает иссякать, он горит как… как пожар. Нет, как пушечные взрывы. То вспыхивает, то гаснет. Трепещет, прерывается. Я видел это у брата. Ему досталось меньше всех, и к концу он на человека-то не был похож – так, зверь какой-то, в полуспячке-полубешенстве. – Но если отец с дедом у вас жили долго… – Отец с дедом носа наружу лишний раз не казывали. Все за святыми стенами да под охраной. А я отсиживаться не могу, нет времени. Я везде быть должен: колеса крутить да цепи тянуть, иначе эта махина с места не сдвинется. – Петр снова затряс головой. – Нет, от бесов я бегать не буду. Я их раздавлю. Отстрою такой край, что им самим сунуться будет страшно. – Да разве это возможно? Даже здесь, в столице, демонов столько, что пришли короли всех стран своих демоноборцев, им несколько лет одну Москву бы пришлось в порядок приводить. У вас что ни день, то новая дыра в потусторонний мир прорывается. Всех этих тварей можно изводить до второго пришествия. – Да знаю я! Это-то и паршиво. Как порядок тут навести да принести просвещение, я придумаю. Где нужно – научусь, где нужно – сам извернусь. При мне-то уж люди заживут, а там и бесы так нарождаться перестанут. Но вот с этим мне что делать… – Петр махнул рукой на навалившееся на город черное небо. На крыши, покрытые копошащейся черной плесенью. На резвящиеся в воздухе тени. – Это наследие за мной волочется, как каторжная цепь, и у меня нет времени ждать, пока оно изживет само себя. Нет времени!.. Жилы на шее Петра вздулись, острый кадык заездил туда-сюда. Лицо корчилось, силясь вспомнить, как быть человеческим. Он с тревогой смотрел, как то вспыхивает, то затихает белый огонь на торчащих из-под красного отворота пальцах. Улыбка, как острый полумесяц, взрезала трясущиеся губы. Петр поднес прерывисто полыхающую руку к его лицу: – Видишь? Видишь? Уже началось. Он отпрянул. – Но почему так рано? Вам и тридцати нет. – Да потому что у меня его мало! – прерывистый шепот смешался с шипением демонов в ушах. – По-настоящему он разгорается, только когда на царство восходишь, а мы взошли трое разом – я, брат и сестра регентшей над нами. Брат умер, но эта повозка ускакала, его огонь не вернешь. А сестра сидит в своем монастыре и в ус не дует – ей-то что? Ей больше бесов жечь не надо! А решись я ее выпустить, она мигом против меня подымет полстраны. Тут уж не до бесов будет, голову бы сохранить. Он молча смотрел, как успокаивается разбушевавшееся море. Разглаживается искаженное лицо, бессильно опадают потухшие руки. – И что же? – спросил он немыми губами. – Никакого способа нет? – Есть, – отрезал Петр. – Должен быть. И я его найду. В лепешку расшибусь, а найду, – в темных глазах снова вспыхнул живой яростный огонь. – И нынче особенно чувствую, что у меня все получится. Веришь мне? Он чуть не рассмеялся. Не над Петром, над собой. «И почему же мне так хочется верить во все, что он говорит?» Никогда еще сны не приводили Алексея в такое исступление. Он чувствовал себя оголодавшим псом, перед носом которого трясут куском мяса, но, стоит вскинуть голову и клацнуть зубами, отдергивают. Только сочный аромат и остается висеть в воздухе дразнящим намеком. Увиденное не показывало путь к спасению, только заверяло, что он есть. Конечно, есть – даже в худшие дни екатерининского царствования города не выглядели так, как Москва из сна. Да и Петр Великий, перейдя черту, разделявшую столетия, правил еще четверть века. Значит, и иссякающий царский огонь не приговор. Но какой бы сладостной ни была надежда, Алексею нужна не она, а четкие инструкции. Попытки утаить шило в мешке ни к чему не привели. Уже на следующий день город вспух самыми невероятными слухами о кончине фельдмаршала, и даже во дворце все таращили друг на друга глаза и нашептывали небылицы. Страшно представить, что творилось по гостиным, где иногда еще собирались остатки вольнодумного общества. Император ходил мрачный, на все отвечал короткими резкими фразами, и беззаботный щебет Лопухиной, обычно приводивший его в приподнятое расположение духа, уже не мог согнать с его лица угрюмую задумчивость. Кутайсов теперь следовал за ним неотступной тенью, и Алексей мог только гадать зачем. В день, на который были назначены похороны фельдмаршала, утренний развод войск шел хуже обычного. Офицеры путались в собственных командах, солдаты сбивались и шагали не в ногу. Взгляд императора, которому адъютант Аргамаков зачитывал рапорт от коменданта, тяжелел с каждой минутой. Великие князья, замершие за плечами отца, тревожно косились друг на друга. Но по-настоящему все замерли, когда в симфонию клацающих сапог, трущегося сукна, бряцающих шпор и суровых окриков вторглось, будто фальшивая нота из соседней тональности, шуршание юбок. Алексей остался неподвижен на своем месте подле императора, но глаза скосил. К ним приближалась императрица. Царские адъютанты почтительно отступили. Аргамаков прервал свой доклад и тоже попятился. Императрица, не замечая всеобщего недоумения, остановилась подле мужа. Тот насмешливо приподнял шляпу. – У вашего величества, видно, необычайные известия, если это не могло подождать до завтрака. На губах Марии Федоровны застыла приятная улыбка, но голос звучал сердито. – Вы знаете, о каких известиях я хотела бы говорить. Алексей подобрался. Неужели вокруг похорон фельдмаршала выросла еще какая-то история? Лицо императора окаменело. – Не здесь. – Да где же, если не здесь? Во дворце вы от меня бегаете, так давайте разговаривать на плацу. Алексей потрясенно разглядывал клубящийся над крышами молочный туман. Мария Федоровна редко позволяла себе говорить так с кем угодно, уж тем более с мужем. Император медленно повернул голову. Его взглядом можно было протыкать стальные листы. – На плацу я разговариваю со своими солдатами. Не заставляйте меня говорить в том же тоне с вами. Более однозначного способа положить конец разговору было не найти, но Мария Федоровна не отступила: – Меня не волнует, в каком тоне вы изволите со мной говорить, пусть это будет на вашей совести. Но говорить мы должны. Вы знаете, что происходит, не притворяйтесь, что нет. Ваш долг как отца требует… – Избавьте меня от разговоров о долге! – перебил император, сверкая глазами. – Я помню о нем получше, чем многие. Если кроме того, что я и так знаю, вам нечего мне сказать, идите лучше донимать Куракина – он больше охоч до пустой болтовни. «Долг как отца»? Алексей совсем запутался. Подбородок Марии Федоровны дрогнул, глаза влажно прищурились. – Да сколько же вы намерены делать вид, что… – Хватит! – Алексей сам чуть не шарахнулся – голос императора взвился, как занесенный для удара хлыст. – Вы меня не услышали? Могу повторить громче: я не желаю с вами разговаривать! Займитесь лучше чем-нибудь полезным, а не голову мне морочьте! Замершие адъютанты и офицеры уже не скрываясь таращились на разгоревшуюся ссору. Краем глаза Алексей заметил, что Мария Федоровна снова приоткрыла побелевшие губы, но ее опередил тихий голос Александра: – Ваше величество, если вы позволите, я провожу матушку назад во дворец. – Да отчего же не позволить? – император покосился на сына с насмешливым раздражением. – Ваш полк сегодня показывает такие результаты, что, видно, можно заменить ваше высочество соломенным чучелом, и ничего не поменяется. Алексей еще яростнее вбуравился взглядом в туман. Ничего не скажешь, хорошее начало дня. Гроб везли под тесным конвоем конных офицеров, которые вкупе с плотно закрытой крышкой должны были отвадить излишне любопытных зевак, высыпавших на дороги, балконы и даже крыши улиц, по которым везли тело фельдмаршала. Никто из императорской фамилии на похоронах не присутствовал, но все вышли встретить процессию, когда та проезжала мимо дворца. Император, усталый и озабоченный, стоял, сняв шляпу. Все предосторожности оказались напрасны – присутствия черной тайны, довлеющей над закрытым гробом, не заметил бы только слепой. В бесплодной попытке понять, кто запустил цепочку мрачных слухов, Алексей поочередно припер к стенке обоих гвардейцев, бывших с ними комнате, но они отнекивались так истово, что он, сколько ни принюхивался, лжи не почуял. Может быть, граф Зубов не уследил за своей женой? Да и сам Зубов доверия не вызывал. А может, хватило и того, что слышали с набережной: крики, звуки борьбы, выстрел… Тяжелые взгляды гвардейцев, выстроившихся у дворца в две колонны, то, как они посматривали то на императора, то на проплывающий мимо гроб, то на самого Алексея, говорили одно: все понимали, что произошло что-то чудовищно неправильное. Не знали только, кого в этом винить. «Ну конечно, – подумал Алексей желчно. – Пока при загадочных обстоятельствах умирали бедняки да унтер-офицеришки, никто и не чесался. Но стоило сыграть в ящик фельдмаршалу…» Цокот копыт растворился в туманном дне. Процессия степенно удалилась. Император объявил, что все свободны, и, никого не дожидаясь, зашагал во дворец. За ним, едва не наступая на пятки, поспешил Кутайсов. Императрица проводила обоих осуждающим взглядом и повернулась к своим фрейлинам. Константин что-то горячо зашептал Александру на ухо. Алексей отделился от пестрой толпы и направился в город. Он и так знал, что найдет на пасмурных улицах: слезы, охи да вздохи, и все по человеку, которого большинство вблизи-то не видело. Никто не требовал пышных похорон для генерала Мелиссино, командовавшего основными силами в битве, спасшей от страшной гибели весь город; никто не знал об истинной участи великой княжны Елены. О своих похоронах Алексей даже не загадывал – мог представить, сколько шампанского будет выпито в петербургских гостиных в день его смерти. Возмущаться глупо – чем меньше простой народ знает, тем лучше для общего спокойствия. Но страшное одиночество, захлестнувшее его на душных серых улицах, сделалось вдруг нестерпимым. И почему-то он никак не мог выбросить из головы утреннюю сцену и бледное, с дрожащим подбородком лицо Марии Федоровны. Червями закопошились мысли. А нужно ли кому-то то, что они делают? И если они в самом деле все делают правильно, почему тогда каждое действие встречает такой яростный отпор? Почему все так любят раздувать из всего страшные истории? Почему вечно всем недовольны, вечно ноют, вечно чего-то требуют? Почему не видят… «Да потому что безмозглые идиоты», – оборвал Алексей сам себя. Ни к чему хорошему такие размышления не приведут. И разве его это ума дело? Он служит его величеству, а уж тот-то знает, что делать. Эта мысль несла сладостное облегчение. Алексей повторил ее про себя несколько раз и, наконец, почувствовал, как стянувшийся в груди узел ослабевал. Позабытое чувство покоя, какое бывает только в детстве, когда точно уверен, что родители знают, как надо, и обязательно о тебе позаботятся, воскресало светлым эхом здесь, у подножия трона. Алексей увереннее зашагал сквозь сплетение теней и тумана, выбирая улицы потеснее да побезлюднее. Ловил далекие голоса, тихий шепот, чужие гнев и тоску. «Что же теперь будет…» «Я слышал, что бесы…» «Бред все это. Нашли дурака…» «…и с ним был ентот, бес его…» «Дураку ясно – происки французов!» «Вот сам лично хватанул пистолет и ка-ак выстрелит фельдмаршалу в голову!» «Да кто ж в такое поверит? Басни свои кому другому рассказывай». «Да сам фельдмаршал в императора и стрелял!» «Пугачев был ненастоящий царь Петр, а этот так вообще…» «Тихо, тихо! Совсем разум потерял?» «Так ведь государыня покойная еще говорила…» «А погодка-то какая… Будто само небо от слез распухло». В штаб Алексей вернулся в шестом часу и нашел там ту же гнетущую атмосферу, что и в городе. Толь, заполнявший бумаги в расстегнутом черно-белом мундире, завидев его, тут же встал, жестом показывая, что нужно переговорить. Алексей остановил взгляд на его раскрытом вороте. – Сдурели? Застегнитесь, вы на службе. Несмотря на пасмурную погоду, июльский зной брал свое – в комнатах было так жарко, что Алексей и сам чувствовал, как рубашка липнет ко взмокшему телу. Да только форму это не отменяло – император, бывало, и за криво застегнутую пуговицу мог вытолкать со службы взашей. Соблюдать порядок в мелочах, пока не вырос беспорядок большой, – даже здесь, в этой душной комнате, Алексей не видел причин отступаться от усвоенного в Гатчине принципа. Надменное лицо Толя прокисло досадой, но подчинился он без разговоров, на ходу застегнув мундир до последней пуговицы. Даже не заспорил – плохо дело. – Ну? – потребовал Алексей, стоило им оказаться за дверью. – Что у вас? – Ночные патрули, – сухо отрапортовал Толь. – Офицеры отказываются в них заступать. Алексей уставился на него как на полоумного. – Что значит, отказываются? С каких пор офицеры у нас могут отказываться? – Да вот с этих самых, – Толь поморщился. – Откуда-то пошел слух, что фельдмаршала загубили бесы. Да не просто загубили, а захватили тело, и получившегося монстра пришлось хоронить заживо. А этой ночью он будто бы в последний раз попытается вырваться на волю. И чтобы не дать ему восстать из могилы и осквернить светлую память, все хотят дежурить вокруг Александро-Невской лавры. У Алексея голова пошла кругом. – Что за бред? Бесы захватили фельдмаршала и поднимут его из могилы? Как они до этого додумались? Синие глаза Толя блеснули колючей насмешкой. – О, я даже не знаю, глядя на кого, они могли такое вообразить. К щекам прилила кровь. – Вы понятия не имеете, о чем говорите, – низко прорычал Алексей. – А если в самом деле в это верите, то и в четверть не так умны, как привыкли о себе думать. – Разве я сказал, что в это верю я? – с кислой улыбкой Толь отбросил со лба каштановые кудри. – Правда в том, ваше высокопревосходительство, что никто уже не знает, чему верить. Последнее время в городе сплошь и рядом творятся какие-то ужасы, и нам не только ничего не объясняют, а наоборот, велят не болтать. А ведь это мы, кажется, должны быть последним оплотом в борьбе с тьмой. Было бы неплохо для разнообразия побыть в курсе событий. От его самонадеянности у Алексея потемнело в глазах. Вечно он забывал, что все эти взлелеянные покойной императрицей аристократишки, уверенные, что мир вертится вокруг них, все так же составляли большую часть офицерского состава. – Да с чего вы взяли, что кто-то обязан вам что-то объяснять? – процедил Алексей, цепенея от злости. – Император так приказывает, какие еще нужны объяснения? Надо быть полным ослом, чтобы после того, как его величество спас наш город, сомневаться в его решениях! – «Полным ослом»? – переспросил Толь, кривя губы. – Да нет, всего лишь человеком, который хоть иногда для разнообразия пытается думать своей головой. – Закройте рот! – Алексей не знал, кого пытается перекричать: Толя или собственные предательские мысли, которые едва задавил пару часов назад. – Ваша работа – выполнять приказы, а не думать головой! Офицерам можете передать, что все, кто откажется заступать в патруль, пойдут под суд! Посмотрим, как им будет думаться своей головой в Сибири! Перед глазами было темно и мутно. Бесы в ушах шипели и смеялись, поддакивая, подзуживая, подсказывая единственный верный способ, которым он раз и навсегда мог избавиться от назойливой своевольности Толя. Алексей уставился в ненавистные синие глаза напротив. В висках стучало. Чужой голос донесся как сквозь толщу воды: «Да вы же совсем ничему не учитесь. Могли бы хоть из истории с Леном что-нибудь извлечь». Слова приморозили к месту уже тянущиеся вперед руки. Лен. Да ведь это было так давно… Давно, и уж точно не его виной. Толь не имеет никакого права бросать это ему в лицо. Лен получил по заслугам, и этот получит, если не научится следить за языком. Задыхаясь от гнилой досады, Алексей выплюнул: – Что, тоже хотите вызвать меня на дуэль? – Вас? На дуэль? – изумился Толь. – Ну выстрелю я вам в сердце, разве вы умрете? С каждым его словом кровь закипала только жарче. – А что я, по-вашему, бессмертный? – Не знаю, – Толь прищурился. – Но я видел вас, когда вы сражались на Дворцовой площади рядом с его величеством. И не только там. Понятия не имею, что вы такое, граф, но уж точно не человек. Грудь обожгло черной яростью. Не думая ни о чем, Алексей рванулся, сгреб Толя за ворот мундира, но тут же отпрянул, окаченный, как водой из ведра, донесшимся окриком: – Что вы делаете? Прекратите! Слова хлестнули так властно, что секунду он был уверен: в конце коридора объявился сам император. Но это был Александр – бледный, прямой, с поджатыми губами. Толь быстро согнулся в поклоне. – Ваше высочество. Алексей растерянно замер, чувствуя, как скручивается в тугой узел желудок. Он не знал, откуда взялась жгучая волна стыда, не знал, почему вдруг потерял дар речи. Александр даже не выглядел таким уж сердитым – на Алексея взглянул с привычным обеспокоенным участием, но от этого стало только хуже. Что он только что сделал? Чуть не сделал? Так выйти из себя, так потерять контроль – и на глазах у Александра… – Что у вас тут происходит? – Офицеры отказываются выходить в патруль, ваше высочество, – спокойно отрапортовал Толь. – Вокруг смерти фельдмаршала ходит столько слухов, что теперь они думают, будто он, одержимый бесами, сегодня ночью восстанет из гроба и потребуются все бесогонские силы, чтобы уложить его обратно. – Одержимый бесами восстанет из гроба? – Александр, похоже, не знал, дивиться или смеяться. – А вы двое что же? – А мы двое спорили, как эту проблему решить. И слегка увлеклись, – Толь скривил губы. – Граф Аракчеев вот придерживается мнения, что весь офицерский состав следует без лишних разговоров сослать в Сибирь. Потухший было гнев вспыхнул с новой силой. Алексей отрезал: – Именно это его величество и сделает, если господа офицеры не соизволят вспомнить о своих обязанностях. – Да, – согласился Александр, быстро и легко. – Думаю, именно так он и поступит. Самодовольное выражение начало выцветать с лица Толя. Он переступил с ноги на ногу. – Но ваше высочество… Вместо торжества в нос почему-то ударили запахи крови и мокрой кожаной плети. Алексей не знал, чего ждал от Александра, но, видимо, не этого. – Они сейчас там? – Александр кивнул на закрытую дверь. – Офицеры? – Да, но… Александр шагнул мимо них и растворил двери. Все головы повернулись к нему. Подобранные в спешке перья зависли над бумагой. Негромко, будто украдкой тронутая струна, зазвучала мелодия слов: – Господа. Я был с фельдмаршалом в ту ночь, когда он нас покинул. Если вас что-то беспокоит – спросите меня, и я отвечу. Затаив дыхание, Алексей приготовился к граду яростных вопросов. Но прошло несколько секунд, прежде чем раздался первый неуверенный голос: – Фельдмаршал в самом деле мертв? – Да, боюсь, что так, – кивнул Александр. – И на моей памяти еще не было случаев, чтобы мертвецы вставали из могил. Спокойный ответ смягчил гнетущее напряжение. Будто капли усиливающегося дождя, вопросы забарабанили решительнее: – Говорят, там выстрелы слышали. Кто стрелял? – От чего он умер? – Зачем приезжал его величество? – Почему граф Пален никого не впускал в дом? – Что это за проклятая хворь, о которой в городе судачат? Как несущаяся с горы лавина, вопросы летели хаотично, смешиваясь, отходя все дальше и дальше от смерти фельдмаршала. Разлом на балконе дворца, влетающие в окна бесы, беспокойные лекари… Но Александр не терялся. Стоило цесаревичу открыть рот, все замолкали, жадно ловя его слова. А Александр говорил, и говорил складно. К сожалению, они не знают всего, но разбираются по мере сил. Похоже, что болезнь – и не болезнь вовсе. Просто бесы, которых всегда привлекает близость смерти, теперь явственнее соприкасаются с нашим миром и оставляют на телах метки, похожие на ожоги от изнаночных тварей. Это же случилось с фельдмаршалом – сильнее, чем с прочими, потому что он и сопротивлялся смерти с необычайным упорством. Зрелище это тяжелое, поэтому естественно, что его величество решил: чем меньше людей увидит тело, тем лучше. Стрелял офицер, в воздух, перепуганный предсмертными конвульсиями фельдмаршала. Что до разлома и странного поведения бесов – пока что сказать трудно, но, скорее всего, это последние отзвуки большой битвы и скоро все вернется на круги своя. Алексей не понимал, как у Александра так ловко выходило объяснить то, что никто из них полностью не понимал. Но приглушенный ропот офицеров больше не напоминал растревоженный улей. Если в неполных ответах Александра и были несостыковки, в глаза они не бросались. Даже Толь, все на свете встречавший скептической усмешкой, стоял молчаливый и задумчивый, постукивая пальцем по правильно очерченному подбородку. Убедившись, что чаша сомнений исчерпана, Александр заключил: – Если это все, я прошу вас вернуться к исполнению обязанностей. В городе неспокойно, и нам как никогда необходима опора, которую мы можем найти только в вас. Смущенное бормотание, заполнившее комнату, поспешило уверить цесаревича, что, конечно же, он может на них рассчитывать. Толь покачал головой и покосился на Алексея. Его прищуренные глаза будто спрашивали: и что мешало сделать это сразу? «То, что, если дать слабину однажды, все эти офицеришки возомнят, будто имеют право требовать у императора отчета по каждому чиху», – подумал Алексей угрюмо. Но промолчал – возвратился Александр. Кивнув Толю, он махнул Алексею рукой и зашагал дальше по коридору. Тот поспешил следом. Только теперь он сообразил, что Александр не просто так решил прогуляться возле его штаба – наверное, ему что-то нужно. Но мельтешащие в голове слова никак не желали собираться во внятный вопрос. Алексея все еще душил необъяснимый стыд. «Я не сделал ничего плохого!» – мысленно огрызнулся он, сам не зная на кого. Но никак не мог отделаться от вспыхнувшего в памяти воспоминания о далекой уже ночи, когда Александр, загородив собой привязанного к столбу осужденного, одним резким словом завоевал любовь собравшейся на площади толпы. Нечего об этом думать. Алексею о таком глупо и мечтать. Чтобы быть Александром, нужно родиться Александром. – Да что с тобой? – тот, наконец, заметил его состояние. – На тебе лица нет. На дуэль вы друг друга, я надеюсь, вызвать не успели? – Что? Нет. Я просто… – Алексей провел ладонью по лицу. – Иногда мне кажется, лучше бы я работал только с бумагами, а не с людьми. Александр больше ничего не спросил, но по глазам было видно – понял. Легонько толкнул Алексея в плечо. – Уж поверь, они бы и вполовину так хорошо меня не приняли, если бы ты сперва не запугал их криками о том, что всех сгноишь в Сибири. Каждый делает, что умеет. Алексей ожидал услышать совсем не это, но грудь обожгла такая благодарность, что он почти позабыл, из-за чего вообще так себя накрутил. Александр на его растерянность только рассмеялся. Загадочно блеснул глазами. – Ну все, пойдем скорее. Кое-кто очень хочет тебя видеть. Глава 19 Письмо В Летнем саду мягко шелестели деревья и влажно благоухали цветы. Туман рассеялся, и солнечные лучи раздвинули унылые облака. На хрустких дорожках тенистых аллей резвились воробьи, чирикая и топорща палевые грудки. Из-за густых зеленых крон сурово выступал силуэт недостроенного замка. Заинтригованный, Алексей шагал за Александром. Кто, кроме императора, мог хотеть его видеть? На посылках у братьев цесаревич бы никак не оказался, а кроме самого Александра друзей у него не было… Вскоре к птичьему щебету и жужжанию шмелей прибавились веселые голоса. В прогалине средь позолоченных солнцем кустов замелькали пышные платья и военные мундиры. Алексей сразу узнал нескольких фрейлин императрицы, кокетничающих с молодыми офицерами. В голове забрезжила неуверенная догадка. Завидев цесаревича, все как один расцветали улыбками, но Александр, отвечая на приветствия, не замедлял шага. Они подошли к небольшой, укрытой густыми цветущими зарослями беседке. У ее порога, облокотившись о деревянный столбец, сверкал бриллиантовыми подвесками и золотым шитьем князь Куракин. При их приближении он просиял и шагнул навстречу. – А, ваше высочество, Алексей Андреевич! Наконец-то погодка хорошая, да? – А по мне так слишком жарко, – качнул головой Александр и подтолкнул Алексея в бок. – Пока солнце не вышло, было хотя бы терпимо. Сообразив, наконец, чего от него хотят, Алексей обошел Куракина и нырнул в мягкий полумрак беседки. Императрица сидела с раскрытой на коленях книгой, страницы которой казались черными от мелких, плотно притиснутых друг к другу немецких слов, длину которых Алексей всегда находил монструозной. Мария Федоровна была так же бледна, как и утром, и так же, как и утром, ее глаза не покидал непривычный стальной блеск. – Ах, вы пришли! – выдохнула она, вскинув взгляд на замявшегося у порога Алексея. – Идите сюда, нам надо поговорить. Она подобрала подол, освобождая место рядом с собой. Алексей сглотнул. Негромкий голос Марии Федоровны почти тонул в потоке болтовни Куракина. Их с цесаревичем силуэты и густой растительный полог прятал беседку от посторонних взглядов, но вся эта история уже отдавала чем-то нехорошим. Скрепя сердце Алексей сел. – Я к услугам вашего величества. Не фраза, а формальность, но глаза Марии Федоровны сверкнули такой благодарностью, что Алексею стало не по себе. С каких пор положение императрицы настолько отчаянное, что она смотрит на него как на последнюю надежду? – Да, я должна просить вас об услуге. – Ее белая рука затеребила страницу. – Мне больше не к кому обратиться, только к вам. Все это чудовищно напоминало другой их разговор годовой давности. Если после той катастрофы ее величество все равно решилась о чем-то его просить… – Что я могу для вас сделать? – Отправить письмо. Письмо? Больно уж пустячная просьба, да и к чему тут его посредничество? Алексей нахмурился. Мария Федоровна поджала губы. Следующие слова дались ей непросто: – Это письмо… это письмо Екатерине Ивановне. Алексея будто кипятком окатили. Нелидовой?! – Но я не… – он совершенно растерялся. – Я не понимаю, зачем бы вам… После того как… Император запретил Нелидовой появляться в столице. Да и до этого отношения между императрицей и ее бывшей фрейлиной были крайне натянутыми. О чем Мария Федоровна могла к ней писать? Алексей кое-как обрел контроль над своим голосом. – Мне казалось, вам не нравилось, какое влияние она имеет на его величество. Мария Федоровна с прерывистым вздохом откинулась на спинку скамейки. – Не нравилось. Но только без нее еще хуже! Вы же видели, какой он теперь – слушает только то, что ему Кутайсов на ухо шепчет. Да еще эта девица… И смотрите, к чему это привело! В городе все с ума посходили, а уж слухов каких только не ходит. Но он не был таким прежде, помните? Он просто… Ему нужно… Во рту стало склизко. Алексей не имел никакого права вести такие разговоры. Он должен был встать, извиниться и уйти. Немедленно. Но Мария Федоровна смотрела с таким отчаянием… – Извините, но я не понимаю, как письмо Екатерине Ивановне может что-то изменить, – выговорил Алексей деревянным голосом. – Ей категорически запрещено показываться в Петербурге. Мария Федоровна замахала рукой: – То, что император запретил, он же может и разрешить. Ей достаточно попросить прощения, и он ее примет с распростертыми объятиями, – она поджала губы. – Да если бы он хоть кого-то еще любил так же, как ее… С каждой секундой Алексей все больше жалел, что позволил Александру привести себя сюда. Гремящий смех Куракина только подогревал его тревогу. Алексей вспомнил последний разговор наедине с императором. Его бледное лицо, горячее прерывистое дыхание и приказ, которому Алексей не смог повиноваться. Сегодняшнее утро, резкие слова, влажные глаза Марии Федоровны и Александр, с потерянным видом выслушивающий отцовские упреки. Да разве может Нелидова тут что-нибудь поправить? Ему вспомнилось ее смуглое, полное жизни лицо. Широкие улыбки, острые фразочки и сумасбродные выходки – и как она держала его величество за руку накануне чудовищной битвы. «Она-то, быть может, и смогла бы, – подумал Алексей уныло. – Да только…» Да только от первой радужной поры в Петербурге, когда все они стояли вокруг трона сплоченным кольцом, осталась одна память. – Но почему вы хотите, чтобы письмо отправил я? – Вашу почту не досматривают. Алексей снова потрясенно уставился на императрицу: – Вы же не хотите сказать… – Конечно, мои письма читают, – лицо Марии Федоровны застыло фарфоровой маской. – Мои, и князя Куракина, и Александра с Константином. Его величество вбил в себе голову, что… Неважно. Но вся почта проходит через графа Палена, курьеры обыскиваются на заставах. Людей, чьи письма разрешено пропускать без досмотра, можно по пальцам пересчитать. Алексей не знал, должен он почувствовать себя польщенным или ужаснуться. Снова грянул оглушительный смех Куракина. Не в силах посмотреть в глаза Марии Федоровне, Алексей прислушался к его пустому трепу. – …и приличный, между прочим, человек! Так нет, Кутайсову теперь только князя подавай. – Ну а почему бы вам не вывести его из затруднения? – голос Александра лучился теплым весельем. – Графиня Кутайсова прелестная девица, а к пятидесяти годам ни разу не быть женатым, по-моему, просто неприлично. Подумайте, какой пример вы подаете петербургской молодежи. Куракин фыркнул: – Ну и зачем этой прелестной девице такой старик, как я? Нет, ваше высочество, мне такой радости не надо. Род вон пускай брат продолжает, а мне оставьте мою холостяцкую долю. – Почему вы молчите? – беспокойство Марии Федоровны хлестнуло, как пощечина. Алексей медленно поднял на нее глаза. – Ваше величество, я понимаю, что вы желаете только добра, но… это выглядит как интрига. Да чего там, это и была интрига, благонамеренная или нет. Если император узнает, во что он позволил себя втянуть, ссылка в имение покажется ему величайшей милостью. Алексей вздрогнул – его руку стиснула мягкая ладонь Марии Федоровны. С сосущим ужасом он увидел в ее глазах слезы. – Вы знаете, я бы не стала вас просить, будь у меня другой выход! Я же не ради себя это делаю. И до последнего надеялась, что все само образуется. Моя дочь… Вы слышали, что с ней теперь? Алексей резонно предположил, что говорит она не об одной из младших. – Нет, ваше величество. Последний раз он видел великую княжну Александру, когда та покидала Петербург с остатками бесогонок. Где она и чем занималась все это время, Алексей не знал. Если что-то и стало достоянием общественности, у придворных хватало ума не судачить об этом во дворце. – На той неделе она объявилась в Москве, – слова Марии Федоровны дрожали набухшими слезами. – Она и все остальные нелидовские девицы. Они даже не пытаются скрывать, что продолжают заниматься, чем занимались. Хуже – они теперь и масок не носят. Не носят и бегают под предводительством «графини Северной»! Алексей смутно припомнил, что, кажется, под этим именем императорская чета в молодости путешествовала по Европе. Но ведь это такая давняя история… Другое дело, что при дворе много кто знал Александру лично, а знатные семейства нынче в великом множестве перебирались в Москву, подальше от строгого взора императора. Конечно, ее не могут не узнать. – И что сказал его величество? – Ничего! Московский губернатор ему писал, спрашивал, как поступить. Он велел не делать ничего, потому что… потому что «бесогонство – это дело благое, а к императорской семье вся эта история никакого отношения не имеет». Как будто ему все равно, что с ней будет! – Не все бесогоны погибают в бою, – Алексей и сам слышал, как малоутешительно это звучало. – Да и царский огонь… Он запнулся. У Елены ведь этот огонь тоже был. Тот день сохранился в памяти Алексея мутными мазками, но, должно быть, полчище набросившихся на Александра разломных тварей было так велико, что даже царского огня оказалось недостаточно. Удивительно тогда, что выжили сам Александр и Чарторыйский… Или Елена не просто встала между братом и черной ордой, но сумела притянуть весь удар на себя? «Хотите, я с вами потанцую?» – снова прозвучал в памяти ее беззаботный голос. Не все бесогоны умирают. Не все – но многие. – Даже если Екатерина Ивановна вернется, – медленно сказал Алексей, – она не станет запрещать ее высочеству быть бесогонкой. Я уже говорил с ней об этом. – Ну так пусть пока будет! – отчаянный голос Марии Федоровны на миг перекрыл одеревеневший смех Куракина. – Пусть хотя бы просто вернется! Здесь с ней будут братья, другие офицеры, да хоть сама Нелидова! Алексей на секунду закрыл глаза. Сомнения впивались в душу хуже терновых шипов. Заметив его смятение, Мария Федоровна прибавила: – Если хотите, можете прочитать письмо. Я его не запечатывала. Шелестнули страницы, показалась исписанная, сложенная втрое бумага. Алексей отпрянул. – Что вы, не нужно! Дело же не в том, что я сомневаюсь в намерениях вашего величества, я просто… – Просто не хочешь пачкать совесть. Алексей подскочил так, что чуть не вмазался головой в деревянную перегородку. На пороге беседки стоял Александр. На лице – ни толики осуждения, только печальная улыбка. – Я же говорил, матушка. Просить Алексея Андреевича о таком – просто жестоко. Мария Федоровна, нахмурившись, отчеканила: – Я не прошу ни о чем таком, что могло бы запятнать совесть. Да ведь дело не в чистой совести. С ней Алексей распрощался уже давно. Он отчаянно уставился в голубые глаза Александра. У его сестры были такие же – эти двое похожи как две капли воды. И – однажды Александра спасла Алексею жизнь. Уверенность снова шла трещинами. Туман над городом, обрывки разговоров, пение бесов в ушах, презрительный синий взгляд Толя… «Да вы же совсем ничему не учитесь». Алексей молча высвободил письмо из пальцев императрицы и сунул в нагрудный карман. Он действительно ничему не учился. Глава 20 Капля в море Всю обратную дорогу Алексей избегал смотреть на Александра – боялся, что начнет злиться не только на себя, но и на него. «Это твои проблемы, что Александру достаточно грустно посмотреть и ты бросаешься выполнять любую его просьбу». Однако дело не только в этом. Так правда будет лучше. Если воссоединится расколотая семья. Если Нелидова и Александра смогут залечить язву недоверия, отравляющую душу его величества. Если вернется еще один преданный человек, готовый верить в императора до конца. Ведь кто остался у его величества сейчас? Пален с его гладкими фразочками и непроницаемыми улыбками? Ростопчин, который вечно себе на уме? Лопухин, не усматривающий ничего плохого в том, что весь двор судачит, будто бы император влюблен в его дочь? Неотвязный Кутайсов, шепчущий его величеству невесть что, лишь бы выиграть от этого самому? Щурясь от отраженного в окнах солнца, Алексей вдруг спросил: – Вы знали, что Кутайсов видит бесов? Александр оторопело вынырнул из раздумий: – С чего ты взял? – Я видел зимой. В спальню его величества влетел бес, и… – нахмурившись, Алексей постарался припомнить ту ночь как следует. – А может, и не видит. Его величество показал на беса пальцем, и Кутайсов метнул свой брадобрейский нож. Из освященной стали. – Бражобрейский нож из освященной стали? – переспросил Александр позабавленно. Алексей поморщился. – Знаю, звучит как бред. Но так и было. – Я верю, просто… – Александр смешливо выдохнул. – Ну да, сложно представить. Хотя… Учился же он чему-то в Европе столько времени. Алексей прищурился, пытаясь понять, шутит он или нет. – Метать ножи? Порыв ветра разметал золотистые кудри Александра, открыв помрачневшее лицо. – Почему нет? Защитит при случае отца. В отличие от гвардейцев, Кутайсову-то он доверяет, они вместе едва ли не с детства. Хотя и это, кажется, значит теперь не так уж много. Алексей скривился. Пошел быстрее, пересекая площадь широким печатным шагом. – Да разве можно такому доверять? Его же только и заботит, как бы нахапать побольше. – Да, – легко согласился Александр. – Но больше, чем подле своего покровителя, он нигде не «нахапает». Так о чем еще мечтать? Не успели они войти во дворец, как к ним подскочил Аргамаков. – Вас хочет видеть его величество. По спине брызнули ледяные мурашки. Не могли же императору уже что-то донести? Александр, не меняясь в лице, уточнил: – Нас обоих? Аргамаков, удивленно взглянув на цесаревича, помотал головой: – Нет, ваше высочество, только графа. Понятно, отчего предположение показалось ему странным, – уже все во дворце крепко усвоили, что император чаще посылает за своим конюхом, чем за наследником. Александр не без горечи улыбнулся и подтолкнул Алексея: – Ну, иди скорей. Письмо в кармане жгло раскаленным углем, но льющийся из кабинета смех немного приглушил тревогу. Уж конечно, император не веселился бы, если бы уже обо всем знал. Алексей постучался и, дождавшись позволения, толкнул дверь. Поморщился про себя, увидев на диванах Палена, Ростопчина и вездесущего Кутайсова. Потом заметил в руках императора какую-то бумагу, и сердце снова екнуло. «Да что с тобой такое? – обозлился Алексей на себя. – Письмо у тебя в кармане, ты его даже не отправил». В руках императора тоже было письмо, только писано оно было – Алексей прищурился – по-английски. – Где это вы пропадали? – укорил его император. – Самое интересное пропустили. Алексей опустил голову. – Я был с цесаревичем. Кутайсов с Ростопчиным переглянулись так, будто он сказал что-то неприличное, но император только замахал рукой. – Взгляните, какое очаровательное письмо добыл граф Пален. И снова все жилы натянулись, как струны на перекрученной лютне. «Да успокоишься ты или нет?!» – О, я не смог бы сделать это без помощи графа Ростопчина, – рассмеялся Пален, отмахиваясь от похвалы. – Именно он предупредил меня, что сегодня мы можем поймать что-то интересное. – Ах, бросьте умалять свои заслуги, – пожурил его император. – Я сам достаточно в этом преуспел, когда вы за целый месяц так и не смогли ни в чем уличить кружок госпожи Жеребцовой. – Это письмо лорда Уитворта, – пояснил Алексею Ростопчин с тонкой, как лезвие, улыбкой. Улыбки эти всегда давались Ростопчину легко, а с отстранением Панина от дел – тем более. Теперь ничто не мешало стремительному взлету его звезды. Партия англофилов проиграла бесповоротно – накануне было введено эмбарго на английские товары, а все английские суда, стоящие в портах, попали под арест вместе с их командами. – Послушайте, что этот замечательный человек про меня пишет, – император не отрывал веселого взгляда от листа. – «Русский император совершенно безумен, это ни для кого при дворе не секрет. Его последние сумасшедшие выходки лишний раз подтверждают, что никакие переговоры с ним невозможны. Борьба с ветряными мельницами, которую он ведет четвертый год, по своей вопиющей бессмысленности сравнима только с его неожиданной любовью к корсиканскому дьяволу. Нам остается лишь надеяться, что в этой несчастной стране найдется горстка разумных добропорядочных людей, которая положит конец правлению выжившего из ума деспота». Ну, как вам это? Алексей не понимал, что его так позабавило. Обычно император болезненно реагировал и на наветы о безумии, и на любые намеки на переворот. Так над чем же смеяться сейчас? – Кажется, графу Аракчееву сегодня не до шуток, – осклабился Кутайсов. – Что с вами? Так опечалены смертью фельдмаршала? – Привык, что вы всегда веселитесь за двоих, – огрызнулся Алексей. – Особенно в дни, когда весь город в трауре. – Ну-ну-ну, – вскинул руки Пален. – Какие-то вы нервные, господа. Это тяжелый день для нашей страны, но еще не повод нам всем облачаться в погребальные саваны. А письмо в самом деле не лишено своего противоречивого шарма. – Да уж точно, – фыркнул император. – Не припоминаю, чтобы прежде кто-то из дипломатов при моем дворе утверждал, что все переговоры со мной бессмысленны. Не говоря уже о том, что с бесами я, видите ли, борюсь слишком усердно, а с «корсиканским дьяволом» – недостаточно. – Я уверен, что дьявольская сущность Первого Консула преувеличена. – Ростопчин рассеянно оправил манжету рукава. Он явно не знал, о чем говорит. – А вот что касается бессмысленности переговоров, тут наш английский друг прав. Император пожал плечами. – Петр Алексеевич, проследите, чтобы в двадцать четыре часа Уитворт покинул город. Хоть одной занозой меньше. Да и графу Зубову будет куда вселиться. С того вечера, как в его доме умер фельдмаршал, граф Хвостов, кажется, не горит желанием привечать гостей. Алексей вскинул брови. Он был уверен, что после похорон фельдмаршала Зубов с женой отправятся восвояси. Хотя, зная, что творится в городе, оставить их здесь, может, не меньшее наказание, чем выдворить обратно в имение. Император звонко хлопнул в ладоши. – Ну, с этим разобрались. Господа, вы можете идти по своим делам. Мне нужно поговорить с Алексеем Андреевичем. Собравшиеся повскакивали со своих мест. На ходу рассыпаясь в любезных прощаниях, заторопились к выходу. Последним порог переступил Кутайсов, на прощание наградив Алексея мрачным взглядом. Тот не сразу понял, чем задел камердинера на этот раз, и лишь спустя мгновение сообразил: сейчас он остался едва ли не единственным, с кем император не страшился оставаться с глазу на глаз. Дверь закрылась, и Алексей приблизился к столу. Только теперь он заметил на нем расстеленную карту мира с воткнутыми кое-где булавками. Присмотрелся внимательнее. Над Британскими островами, заползая в моря и одним ответвлением доходя аж до Балтийского, торчало скопление синих булавочных головок. Желтые тянулись от Петербурга – наискось через всю Россию и дальше, до самой Индии. Другая дорожка булавок, ведущая туда же и соединявшаяся там с желтыми, была красного цвета и шла из Франции. Она походила на цепочку кровавых брызг. Алексей нахмурился. Он догадывался, что значат эти дорожки, но никак не мог уложить в голове. – Вы планируете… – нет, это даже звучало нелепо, – вы планируете совместный поход в Индию? – У тебя такое лицо, будто я собрался отправить экспедицию на Луну. – Император подковырнул синюю булавку, воткнутую возле шведских берегов, и передвинул ее к центру Балтийского моря. – Может, и лорд Уитворт, по-твоему, прав? – Нет, ваше величество, – Алексей поежился. – Просто… это ведь другой конец света. – Ну и что же? Первый Консул отправился в Египет и, кажется, от этого только приобрел. Чем мы хуже? Алексей медленно покачал головой. – Я мало понимаю в военной стратегии, но мне не кажется разумным снова отправлять армию за тридевять земель, когда мы в столице сидим как на пороховой бочке. Император имел полное право велеть ему придержать язык, но лишь раздраженно сковырнул другую булавку и принялся тыкать ей по Средиземному морю. – А какой у меня выбор? С моря Англию не возьмешь, даже с военным гением Первого Консула. Отбить Мальту, просто послав флот, тоже не выйдет. Единственный способ – перерезать Англии ее золотые жилы, ударив по жемчужине британской короны, а дальше – додушить морской блокадой. – Разве это не может подождать, пока… – Алексей сглотнул, – пока все не утрясется здесь? Император вскинул взгляд так резко, что, казалось, вот-вот разлетится искромсанными лохмотьями воздух. – Нет, – процедил он сквозь зубы. – Нет, не может. Я обещал Мальте защиту и свое обещание сдержу. «Но неужели это важнее того, что творится в самом сердце империи?» Алексей прикусил губу. – Если ты забыл, мы уже много чем обязаны мальтийцам. – Булавка под напором беспокойных пальцев, дрожа, изгибалась в дугу. – Да, я дал им приют, но, учитывая всю их помощь в борьбе с бесами, с тем же успехом мог бы платить им жалованье, как вольным наемникам. Только наши отношения совсем иного рода. Всем им… Ай! Спополамленная булавка вывернулась и прочертила красную крапинку по подушечке большого пальца. Царапина стремительно набухла алой каплей. Император поморщился, потряс рукой, и капля сорвалась на карту, приземлившись аккурат рядом с красными головками французских булавок. Побурела, впитавшись в воды Средиземного моря. Алексей испуганно шагнул вперед, но замер под недовольным взглядом. Отброшенная булавка полетела ему под ноги. – Нет, ждать я не намерен, – сухо объявил император. – Мальта нужна мне сейчас. Сейчас! В звенящем голосе Алексею почудилось отчаяние, окончательно сбившее его с толку. Да что изменится, если они подождут лишние полгода? Конечно, обидно потерять часть своих законных территорий, особенно после всех торжественных церемоний, связанных с принятием Мальты в лоно империи. День, когда на императора возложили корону Великого Магистра, никто из присутствовавших тогда не забудет, с таким шиком все было обставлено и так лучезарно светился изнутри его величество. Даже те, кто не видел царский огонь, запылавший в венценосном правителе с новой силой, обязаны были это почувствовать… Алексей замер. А не в этом ли дело? Он снова посмотрел на императора, пораженный неприятной догадкой. – Та часть ваших сил, что прибавилась после признания вас Великим Магистром… – начал Алексей. И тут же пожалел, что открыл рот. Глаза императора превратились в два куска колючего льда. – Не исчезла ли она, когда я потерял Мальту, и не поэтому ли я так стремлюсь ее вернуть? – его голос скрипел ядовитой ржавчиной. – Хорошего же ты обо мне мнения. – Я не это имел в виду! – запротестовал Алексей, едва отлепив приклеившийся к нёбу язык. – Ваше величество, я просто пытался понять… – …не иссяк ли мой огонь настолько, что можно списывать меня со счетов?! Алексей беспомощно уставился в его застывшее лицо, не зная, что еще сказать в свою защиту. Неужели не очевидно, что он никогда бы… Сознание само потянулось вперед, точно пытаясь донести то, что не могут передать слова. В черепе набухла тяжесть. Тьма, еще не вошедшая в зенит на пороге сгущающихся сумерек, влажно заклубилась перед глазами, и Алексей скорее почувствовал, чем увидел. Безумный белый водоворот, похожий на снежный смерч. Он шел трещинами и ранился о свои же острые края. Свист горящих осколков впился в уши так яростно, что ладони сами потянулись их зажать. Вот только этот звук шел не снаружи. Он взвивался внутри в такт спазматическим выбросам белой магмы. И так же, как извергающийся вулкан, этот сломанный огонь ежился перед неминуемо опускавшимся пологом пепла. И все это давило, давило, давило – на лоб, на глаза, на грудную клетку, мешая дышать, мешая думать. Пол ушел из-под ног. Алексей покачнулся, схватился за край стола, борясь с подступившей дурнотой. Горло обожгло желчью. И в то же время – он едва заставил себя оторвать взгляд от этого больного пожара. В те краткие моменты, когда режущий уши свист обрывался и оставалось ровное, на долю секунды застывшее в своем прежнем великолепии сияние, оно звучало так правильно, как не могла звучать ни одна самая верно подобранная нота. – Ну как тебе? – спросил император с кривой усмешкой. – Пропащий случай? – Как вы… – язык не слушался, – как вы с этим живете? – Да уж как-то приходится, – император откинул голову на спинку кресла и принялся яростно тереть лицо. – Герман советовал мне отречься от своего огня и сойти со сцены. Но он не понимает, что, если я уйду, заменить меня будет некому. Александр – тряпка, Константин – пьяница и дебошир. За Марией Федоровной люди не пойдут, она так и осталась для всех немецкой принцессой… Нет. Единственный способ – как-то привести все в порядок. Это возможно, должно быть возможно… Алексей содрогнулся – вспомнил другого человека, жившего сотню лет назад и оказавшегося перед той же неразрешимой проблемой. – Это еще одна причина, по которой нам нужна Индия, – голос императора упал до шепота. – Бонапарт прав, древние знания следует искать на востоке. Он дошел до Египта, и посмотри на него теперь. Не в обиду будет сказано, но ты рядом с ним – как котенок рядом со львом. Алексея от такого сравнения едва не перекосило, но спорить он не мог. – Мне нужны ответы. – Острый кадык императора закатался над накрахмаленным шейным платком – вверх-вниз. – Мне нужны знания. И мне нужен союз с Бонапартом. Потому что он думает так же, как я. Потому что он единственный понимает то, что понимаю я: мир не может оставаться таким, какой он есть. На Изнанке скопилось слишком много тьмы, и она отравляет нас так же верно, как дым отравляет людей, запертых в горящем доме. Если он сможет ее подчинить – отлично. Это человек великой воли. Может быть, у него и получится. Подчинить Изнанку? Да разве такое возможно? – Это все равно что пытаться подчинить океан, – сказал Алексей тихо. – Или ураган. Да вы же сами там были. Ни одному человеку такое не под силу, даже Бонапарту. Император опустил усталое лицо. Выдвинул ящик стола и разгладил поверх карты старый рисунок. Алексей узнал руку Германа – это была его копия с фрески на стене древней гробницы, в которую спустился генерал, еще не ставший Первым Консулом. Человеческая фигура, наполовину черная, наполовину белая. – Ни одному человеку… – в голосе императора загустела задумчивость. – Но, может быть, если вознестись выше… От взгляда на расчерченное пополам черно-белое лицо у Алексея сдавило грудь. – Для этого, если верить египетским художникам, одному нужно съесть сердце другого… – Ты все воспринимаешь слишком буквально, – отмахнулся император, убирая рисунок обратно в ящик. – Мне следовало взять тебя с собой, когда Первый Консул объяснял, как понимает это он… Если бы все мои генералы умели так ясно излагать свою позицию, мы бы ни одну войну не проиграли. Император покосился на темнеющее небо за окном и помрачнел. – А, ну конечно. Алексей вытянул шею, вглядываясь в подступающую ночь. Над крышами один за другим взмывали бесы – крупные дымчатые твари, жадно подрагивающие от возбуждения. Император покачал головой. – Я так и знал, что эта ночь спокойной не будет. Глава 21 Здесь лежит Снова зарядил дождь, вспыхивая в свете фонарей косыми чертами, барабаня по золотым куполам Никольского собора и шумно обрушиваясь на торчащие вдоль набережной деревья и опустелый рынок. Внизу шипели, вспениваясь, сливающиеся воды Крюкова и Екатерининского каналов. Бесогонов снова не хватало – подтянули Константиновских измайловцев и артиллеристов с лейб-гвардии артиллерийского батальона. Те сновали средь своих пушек, поправляя прицелы и проверяя, надежно ли укрыты брезентом запасы пороха. Алексей и сам старался сосредоточиться на пушках, но взгляд то и дело возвращался к двум тихо спорящим о чем-то поодаль фигурам. Братья. «Это просто очередной разлом. И в первую очередь бесы полетят на бесогонов, так что нечего трястись. Может, в подвале своих братьев запрешь, чтобы уж точно в безопасности были?» Тут же пришла другая мысль: «Да в этом городе и в подвалах небезопасно». За ночь раскрылось аж два разлома: один здесь, второй на Охтинской набережной, недалеко от речного порта. Алексей хотел бы удивиться, но не вышло. Глядя на кружащих над мокрыми крышами бесов, он потер переносицу: – Вы уверены, что мы не можем войти в разлом сейчас и начать бой на Изнанке? – Я вам все по два раза объяснять должен? – тотчас ощетинился Константин. Потемневшие от воды волосы облепляли его широкое лицо влажными завитками, глаза, того же мрачного густо-синего оттенка, что и небо, раздраженно сверкали. – Они с той стороны вплотную прижались, сами, что ли, не чувствуете? – Просто это странно. – Алексей был раздражен не меньше, но старался говорить спокойно. – Разломы не созревают так быстро. Да и твари обычно не вылетают сразу, стоит разлому открыться, но это хотя бы можно было объяснить присутствием великого князя. На царский огонь они и прежде были падки, а теперь и вовсе как с цепи сорвались. Константин ткнул пальцем на багровеющую трещину, как бы предлагая передавать все жалобы прямо по адресу, и буркнул: – Шли бы вы лучше к Александру. Только под ногами у меня будете путаться. Можно подумать, Алексей сам в восторге от того, что им снова приходится ночевать вместе… – У его высочества там Беннигсен с его отрядом. И – здесь он был ближе к дворцу. Алексей почти уже уверился, что ему вообще не следует оставлять императора одного. Если от каждого удара тьмой трещины в сияющем смерче, который он видел, становились глубже, разве не должна охрана императора стать самой важной его задачей? Рука виновато потянулась к нагрудному карману. Будь здесь Нелидова, наверняка бы над ним посмеялась… Глаза Константина сузились. – Начинается. Алексей был только рад отвлечься от мыслей. Холодная тяжесть шпаги в руке его успокоила. Он оставил Константина выкрикивать команды, а сам – жадно впился взглядом в полыхающие глубины разлома. Секунда. Две… Первый залп черных градин вылетел из алой трещины, и их тут же встретили ружейные выстрелы. Артиллерия пока выжидала, но поток бесов густел, прорываясь все дальше и дальше. Алексей потянулся к тьме внутри себя и, черной волей подчинив себе пару стаек, швырнул их на обнаженные штыки. Отовсюду сыпались команды наводчиков-бесогонов, указывавших обычным солдатам, куда целиться. Разлом замерцал ярче. Воздух взрезал приказ Константина: – Артиллерии приготовиться! Из багряной глубины показалась треугольная морда, скалящаяся черными дымчатыми клыками. Грохнули пушки. Воздух заволокло дымом, и Алексей потерял братьев из виду. Тварь разъяренно замоталась в тесных объятиях трещины – и выскользнула наружу всем своим вытянутым черным телом с четырьмя, похожими на плавники, наростами. – Заряжай! Артиллеристы завозились вокруг лафетов. Зашипев, тварь бросилась к ним. Алексей, не чуя ног, метнулся ей наперерез. Резким движением вогнал шпагу туда, где у нормального существа был бы глаз. Лезвие вспыхнуло красным. Тварь отпрянула. Взбешенно свистнув, бросилась на него. Настал черед Алексея отступать. Тягаясь с тварью один на один, он только мешал артиллерии. Пригнувшись к самой земле, чтобы не попасть в распахнутые черные челюсти, Алексей сорвался с места, оттолкнулся рукой от гранитного столбика набережной и пролетел добрых четыре аршина. Едва не растянулся на мокрых каменных плитах, но быстро восстановил равновесие и сразу же врубился в закрутившийся поблизости смерч бесов помельче. Снова грянули пушки. В этот раз преимущество было на их стороне. Бесогоны неумолимо прореживали черные волны, но главная тварь еще носилась в воздухе, лавируя меж градом освященных пуль и бесогоньими штыками. Один попался монстру в клыки и тут же высох и почернел, как вынесенный на мороз цветок. – Назад! – рявкнул Константин своим солдатам. – Артиллерии стрелять по команде! К нему метнулся бес размером с голову. Константин не глядя саданул по нему вспыхнувшим кулаком. Бес разлетелся. – Пли! Два ядра затерялись в туловище твари. С яростным шипением она скрылась в клубах дыма, хватанула чей-то вертлявый силуэт. Желудок Алексея стиснул ледяной кулак. Он попробовал рвануть тварь на себя, но не вышло. Здесь он был гораздо слабее, чем на Изнанке. Мелькнула белая вспышка – расшвыривая бесов, вперед бросился Константин. Его силуэт растворился в дыму, но Алексей чувствовал его, даже когда не видел: грубый порывистый огонь бушевал в великом князе так яростно, что и на другом конце города не укрылся бы. Налетевший порыв ветра сорвал дымную пелену – как раз вовремя, чтобы Алексей увидел, как Константин с размаху врезал горящим кулаком по треугольной морде. Отскочил, уходя от сомкнувшихся челюстей, ударил снова. Алексей бросился ему на выручку, но успел хлестнуть шпагой только раз. Под очередным ударом Константина тварь содрогнулась, заклубилась, теряя форму, – и развеялась по ветру. Они бросились доканчивать оставшихся бесов. Дождь лупил все сильнее, точно тоже хотел смыть с города остатки скверны. Последние бесы нашли смерть на острие клинка. Константин зашагал к разлому, но Алексей на него даже не оглянулся, он напряженно всматривался в смешавшиеся ряды артиллеристов. Завеса дождя мешала видеть не хуже дыма, но Алексей кое-как различил знакомую фигуру Андрея и бросился к нему, шлепая сапогами по лужам. Брат встретил его кривой ухмылкой: – Чего такой бледный? Смерть увидал? Алексей не ответил, рыскал глазами вокруг. Кулак, стискивающий внутренности, разжался: он увидел Петю, усевшегося на станину пушки. Заметив Алексея, он весело выкрикнул: – По-моему, я вывихнул ногу в третий раз! – Ну не выдумывай! – крикнул Андрей в ответ. Потряс головой. – Не обращай внимания. Ему просто нравится, когда ты с ним носишься. Алексей снова не ответил – обуздывал затопившее его облегчение. Пальцы предательски подрагивали. – Да что с тобой? – Андрей толкнул его в плечо. – Неужто в кои-то веки о нас забеспокоился? Алексей почти улыбнулся, но замер. Дернул крыльями носа. От Андрея пахло… Алексей резко втянул воздух. Он надеялся, ему показалось, но нет. От брата ощутимо несло спиртным. Алексей уставился на него. Наклонившись к самому уху, неверяще прошипел: – Ты что, пьян? – Нет, – солгал Андрей, тотчас отодвигаясь. – С чего ты взял? – Да ты с ума сошел! – Алексей едва удерживал голос в границах гневного шепота. – Ты хоть понимаешь, как легко в таких вылазках из-за одного неверного движения умереть? – Да откуда же мне было знать, что нас сегодня дернут? Это должно было быть простое дежурство! – под его свирепым взглядом Андрей на миг оробел, как в детстве. – Да чего ты так смотришь? Я же совсем чуть-чуть. Мы фельдмаршала поминали. «Да он что, совсем безголовый?!» Алексей снова наклонился к нему. Едва разжимая губы, процедил: – Сходи да посмотри разок, как бьют офицеров, которые пьяными являются в караул. И что от них остается, если еще под палками не помирают. Узнай его величество… Андрей оттолкнул его. – Да успокойся ты! Можно подумать, я один так делаю. – Он раздраженно мотнул подбородком на Константина, сияющими пальцами сращивающего разлом: – Его высочество вон весь мокрый сюда явился еще до того, как дождь начался. Спорим, это потому что его срочно опохмеляли ведром ледяной воды? – Его высочеству крепость не грозит, так что он может спиваться сколько душе угодно, – прорычал Алексей. – На то он и великий князь. Андрей скривился. – Ну не знаю. Сейчас всякое поговаривают. Алексей так и впился в него взглядом: – Кто? Кто о чем поговаривает? – Да никто. Все. Ну, болтают, как обычно, всякое. Вот вроде того, что ты дьявол во плоти, хотя в это-то я порой еще готов поверить. Алексей пропустил издевку мимо ушей. Снующие вокруг солдаты его больше не волновали – пусть себе считают потери да стаскивают в кучу мертвецов. – Какое – всякое? Андрей скорчил гримасу. Он явно был не рад, что вообще поднял тему. – Ты же сам должен знать. Вроде бы что в императорской семье разлад и его величество ненавидит своих старших сыновей. Алексей обескураженно покачал головой. Почему-то он не думал, что такие слухи могли расползтись за пределами дворца. Нет, конечно, все видели, как сурово император отчитывает сыновей, если подчиненные им полки показывали себя не с лучшей стороны, но Алексей был уверен, что нелепая угроза о заточении в крепость осталась в воспаленной фантазии Александра. – Это бред, – отрезал он. – Не вздумай участвовать в таких разговорах, слышишь? Если кого и отправят в крепость, так это тех, кто распускает подобные слухи. – Да прекратишь ты когда-нибудь поучать меня или нет? Честное слово… – Андрей не договорил. Все разговоры разом оборвались. Алексей обернулся. Приближался конный отряд. В сопровождении десятка черно-белых гвардейцев и, разумеется, Кутайсова к ним ехал император. Все прочие мысли разом вылетели из головы. Почему его величество не во дворце? Алексей обернулся на Константина. Тот стоял подле выложенных в ряд тел – измайловец, артиллерист и три бесогона – и выглядел не менее озадаченным. Подходить к отцу великий князь не торопился, даже когда тот спрыгнул с коня и зашагал сквозь ряды почтительно расступающихся солдат. А вот Алексей тут же подскочил к императору. – Быстро управились, – заметил тот, остановившись шагах в тридцати от почернелых тел. Вскинув брови, оглядел неподвижного Константина, но не подозвал его, а наоборот, развернулся и принялся оглядывать застывших в нерешительности солдат. Кутайсов рядом зябко передергивал плечами и переминался с ноги на ногу. Среди солдатских мундиров его расшитый золотом камзол выглядел нелепо и неуместно. Алексей наклонился: – Ваше величество, почему вы здесь? Это небезопасно, тем более в такую ночь. Кутайсов вскинул голову, похожий на раздраженную нахохлившуюся птицу. – Вы думаете, отряда гвардейцев недостаточно, чтобы защитить его величество? Алексей даже не повернул головы. – Не думаю, что в такую ночь мне безопасно хоть где-то, – фыркнул император. – И, учитывая все предшествующие события, едва ли меня можно винить за то, что я не хочу сейчас находиться под одной крышей со своей супругой и прочими несчастными, кто перед нашествием бесов оказался бы совершенно беспомощен. Император снова обвел солдат взглядом. Те, выученные годами суровой муштры, бездумно выстроились в боевой порядок. Губы император тронула улыбка. Он возвысил голос: – Хорошая работа! Вы с честью исполнили свой долг. Скованные тревогой лица просветлели. Позади раздались тяжелые шаги: Константин все-таки соизволил подойти, сутулясь и угрюмо поджимая губы. – А, ваше высочество, – император повернул голову. – Съездите-ка посмотреть, как дела у цесаревича. – Зачем? – буркнул Константин. – Уж с разломами-то он справляться умеет. Да и с ним ведь Беннигсен. – Я могу съездить, – вызвался Алексей. – Только… Он не договорил. Горло стиснули раскаленные клещи тревоги. Алексей не знал, что случилось, только что вот-вот грянет нечто ужасное. Глаз зацепил движение позади. Тело само бросилось наперерез непонятный угрозе. Рука метнулась к плечу императора, отталкивая его в сторону. Кто-то вскрикнул. Грудь прошило две стрелы: одна, ледяная, – насквозь, и вторая, непереносимо жгучая, чиркнула по ребрам. Алексей пошатнулся, все еще не понимая, что происходит. В тупом ступоре уставился на слетевшую в лужу императорскую шляпу. Заторможенно подумал: «Черт. Как он сейчас разозлится…» А потом застывшее время снова пустилось вскачь. Топот сапог, мокрые всплески, крики. Между ним и императором вырос Кутайсов. По боку потекло что-то горячее. Кто-то громко воскликнул «о господи!». Алексей обернулся. Все пять трупов, полминуты назад глядевшие в небо мертвыми глазами, стояли на ногах. За их веками клубилась тьма. У двоих в руках были пистолеты, и Алексей, быстро опустив взгляд, с дрожью осознал, что произошло. Одна пуля навылет пробила ему грудь. Стрелял артиллерист, поэтому тьма остановила и боль, и кровотечение еще прежде, чем те успели нахлынуть. Но второй стрелявший был бесогоном – это освященная пуля чиркнула по ребрам Алексея жгучей чертой. И вот здесь кровь останавливаться и не думала. Поменяйся стрелки местами, Алексей был бы мертв. Прогремел еще один выстрел – кто-то из живых всадил пулю одному из восставших бесогонов в горло. Тот даже не пошатнулся. Тревожные крики переросли в откровенно панические. – Держать строй! – хлестнул окрик императора. И, точно только этого и ждали, все пятеро восставших бросились вперед. Алексей потянулся за шпагой и чуть не вскрикнул. Жжение разлилось по всему боку едкой волной. Черт, как же больно… Константин опередил его. Рванувшись вперед, великий князь сцепился сразу с двумя измайловцами, повалил их на землю и обдал ослепляющей волной белого пламени. Алексей успел выкрикнуть: – Стреляйте только освященными пулями! – и тут же отразил два нацеленных на него штыка. Оба принадлежали бесогонам. Алексей едва поборол панику. Звучно клацнув, клинки расцепились. Одного восставшего оттеснили от Алексея сразу четверо солдат, но тот, вертя почернелой головой, как механическая кукла, быстрыми ударами штыка тут же расправился с двумя из них. Другой продолжал набрасываться на Алексея, кое-как уворачивающегося от серебристой полоски стали. Восставший артиллерист снова пробивался к императору, прокладывая дорогу сквозь сомкнувшиеся ряды солдат. Ожившие трупы двигались невероятно быстро, а били с такой силой, что даже у Алексея после пары ударов занемели руки. Он кое-как отвел клинок, нацеленный ему в горло. Краем глаза заметил, что рвущийся к императору мертвец обвис, пронзенный сразу пятью штыками. Зато другой уже покончил со своими противниками и теперь подбирался сбоку. – Справа! – крикнул Алексей. И с ледяным ужасом почувствовал, как новый звенящий удар вырывает у него шпагу. Эфес оглушительно звякнул о гранит. Алексей отпрянул, но выжженный дочерна солдат не уступал ему в скорости. Лезвие штыка рванулось вперед – и отскочило назад, едва не чиркнув Алексея по лбу. Белый огонь полыхнул так ярко, что опалил даже Алексея и выжег из вен последние капли тьмы. Восставший обвис, как тряпичная кукла. Константин держал его в стальном захвате, обхватив крепкой рукой поперек горла. Алексей быстро обернулся. Последний враг лежал навзничь, пришпиленный к земле императорской шпагой. Константин подхватил шпагу Алексея, молча сунул ему в руку и поспешил к двум противникам, которых победил не сам. Видимо, чтобы ничего не оставлять на волю случая, поочередно наклонился к обоим и, озарив мокрую набережную белыми вспышками, удостоверился, что в третий раз они уже не встанут. Вокруг оцепеневшего отряда распластались новые трупы. Солдаты нервно переглядывались – не поднимутся ли и эти? Император, растрепанный и без шляпы, судорожно сжимал и разжимал кулаки. Кутайсов рядом с ним, морщась, потирал ладонь. Побледнел он так, будто дочь и его намазала белилами. Тягуче тянулись минуты, но все оставалось как прежде. Побежали первые неуверенные шепотки. Алексей осторожно ощупал бок, скривился от боли и смерил покрасневшую перчатку недоуменным взглядом. Он уже и забыл, каково это – кровоточить. Убедившись, что никто не смотрит, Алексей быстро стянул перчатку и убрал в карман. Если уж он потихоньку обзаводится славой неубиваемого дьявола, пусть слух и дальше растет. Бок все еще горел, но уже не той прожигающей до костей болью, а так, как следовало ныть обыкновенной ссадине. Жить можно. Заставив себя выпрямиться, Алексей зашагал к императору. Тот никого не замечал. Серые глаза прыгали с тела на тело во взвинченном ожидании. Алексей остановился в паре шагов и осторожно позвал: – Ваше величество. Император не ответил, только еще крепче сжал кулаки. – Поднялись только те, кто был убит бесовской силой, – громко заговорил Алексей. Пусть все услышат и побыстрее успокоятся. Не хватало еще, чтобы императора, когда он в таком состоянии, забросали тем же шквалом вопросов, который обрушился на Александра в бесогонском штабе. – Опасаться нечего. Император издал странный горловой звук: то ли смешок, то ли рык. – Нечего опасаться? Ты, может, не заметил, что тут произошло? Меня только что пытались убить восставшие мертвецы, а ты говоришь, нечего опасаться? Солдаты вокруг зашумели тревожнее. Алексей мысленно чертыхнулся. Наклонился, пытаясь одновременно и заглянуть императору в глаза, и заслонить от него ужасное зрелище. Тихо, почти шепотом произнес: – Я заметил, ваше величество. Мне грудь насквозь пробило. Император уставился на зияющую в его мундире дыру. Несколько раз моргнул. Улыбнулся – странно, неуверенно. – Что-то ты зачастил мне жизнь спасать. Алексей и сам был бы рад, если бы император пореже подвергался смертельной опасности. Константин ходил меж своих солдат, что-то им выговаривая. Некоторых толкал в плечо, некоторых поругивал, но понемногу стирал с их лиц загнанное выражение. Тут только Алексей снова вспомнил о братьях. Вздрогнул, завертел головой. Нашел их среди других артиллеристов: Петя тяжело опирался на руку Андрея и таращился так испуганно, что казался мальчишкой, одетым в мундир поручика по ошибке. Андрей встретился с Алексеем взглядом. На его угрюмом лице было ясно написано все, что он думает о героических порывах своего старшего брата. Алексей пожал плечами. Не мог же он не встать на пути у пуль, когда те летели в его императора. Константин вернулся, настороженно глядя на отца. – Думаете, все-таки стоит съездить к Александру? – Нет. – И Алексей, и Константин взглянули на императора с удивлением. Тот снова был хмур. – Тьма не за ним охотится. Я хочу, чтобы солдаты сопроводили нас в Мраморный дворец, где мы останемся до утра. И да, о чем они там всё шепчутся? Константин обернулся к своим солдатам и погрозил им кулаком. – Судачат, что фельдмаршал должен непременно восстать из гроба. – Это в лавре-то? – встрял Кутайсов. – Сколько, интересно, они собрались носиться с этим несчастным слухом? Константин неприязненно на него покосился. – Видимо, пока кто-нибудь не убедится в неприкосновенности его гробницы. – Он быстро взглянул на отца: – Фельдмаршал ведь не может на самом деле восстать, правда? – Ради всего святого, – император стиснул пальцами переносицу. – Даже после смерти этот человек не дает мне покоя. Алексей Андреевич, съездите вы. Алексей ошеломленно уставился на него. Неужели после всего, что произошло, император не считает, что лучше вовсе не отпускать его от себя? – Поезжайте, – повторил император. – А то они никогда не успокоятся. Самому бы еще успокоиться… Конечно, если тьма овладевает лишь теми, кто уже ей поражен, угроза не так уж велика. И если с императором будет столько бесогонов, да еще Константин, сегодня продемонстрировавший себя куда лучшим бойцом, чем раненый Алексей, все должно обойтись. А Александро-Невская лавра почти что у самой Охтинской набережной… Скорее всего, император прав, и именно его тьма мечтала изничтожить, но Алексей знал что не успокоится, пока не убедится, что с Александром все в порядке. Он поклонился, хотя позвонки сопротивлялись хуже проржавелых петель. – Да, ваше величество. Чтобы проехать до лавры по Охтинской набережной, пришлось заломить крюк. Пузырящаяся под дождевыми каплями Нева беспокойно шипела, облизывая гранитные оковы. Алексей старался не глядеть в темные воды. Он не знал, чего боится больше: очередной больной фантазии о поднимающихся со дна скелетах или тяжелого манящего зова, который в последнее время чувствовал, глядя на плещущиеся внизу волны. Впервые Алексей жаждал наступления зимы. Вот бы вместе с реками сверкающий лед заодно сковал все его мысли и тревоги. Отряд Александра он услышал прежде, чем увидел. Никто не кричал и не стонал от боли – уже хорошо. Но Алексей все равно подстегнул лошадь, заворачивая на набережную с проспекта на Малую Охту. Первым делом его взгляд метнулся к лежащим на земле телам. Их было четверо: почернелых, беззвучных, неподвижных. Алексей не думал, что когда-нибудь будет радоваться телам, не подающим признаков жизни… Обычно у Александра потерь было больше, чем у Константина, но идея Палена вовлечь многоопытного Беннигсена в бесогонские стычки принесла свои плоды. Похожий на невозмутимую рептилию, генерал как раз стоял рядом с цесаревичем, кивающим в такт его словам. Но когда к ним приблизился Алексей, аккуратные черты Александра исказила тревога. Голубые глаза скользнули по продырявленному мундиру. – В тебя что, стреляли? – Не в меня. – Скрывать смысла не было: к утру уже все будут знать. – В его величество. Но с ним все в порядке. Беннигсен с холодным любопытством разглядывал место, куда вошла пуля. – А с вами? Обычно после таких ранений… – Кто стрелял? – перебил Александр. – Опять больные? – Хуже. – Алексей покосился на неподвижные тела. – Похоже, теперь то же самое происходит с теми, кого погубили бесы. Так что на всякий случай я бы «прокипятил» их царским огнем. Смертельно побледнев, Александр зашагал к мертвым солдатам. Беннигсен задумчиво поправил ворот черно-белого мундира. – Петербург, как всегда, полон невероятного. Алексей покосился на него. – В провинции, уж верно, поспокойнее? Сухой смех Беннигсена был так же далек от веселья, как шорох облетающих листьев. – Не стращайте меня, граф. В провинции тоска и горечь непрожитого будущего. Все равно что хоронить себя заживо. Ну и неудачный же выбор слов… Поджав губы, Алексей смотрел, как Александр, опустившись на колени, поочередно кладет руку на лоб каждого мертвеца и обдает их вспышкой белого огня. – Если так и дальше пойдет, похороненных заживо у нас будет много. – Да, – согласился Беннигсен, покачивая головой. – Пожалуй, что слишком много. Могила фельдмаршала стояла непотревоженной. Эпитафия из трех слов неподвижно темнела на надгробной плите. Пора было возвращаться, но что-то удерживало. Алексей бродил, будто призрак, не в силах покинуть мир каменных надгробий, церковных сводов и сочащегося в окна серого рассвета. Пока Алексей ехал, у него снова разболелся бок, и хотелось только одного: забиться в угол зализывать раны. Но здесь утихли и боль, и тревога, и даже гнетущая безысходность. Меланхолия призрачной вуалью накрыла страшные мысли, оставив Алексея дышать запахом свечей и ладана да читать тусклые от времени надписи. Знакомое имя привлекло его внимание, пустив по загривку ледяные мурашки. Нет. Конечно нет. Но на секунду ему показалось… На сером камне было начертано: «Благоверная Государыня Цесаревна Великая Княгиня Наталья Алексеевна Супруга Государя Наследника Цесаревича Павла Петровича Родилась 1755 года Июня 14 дня Скончалась 1776 года Апреля 15 дня» Весна семьдесят шестого… Ему тогда не исполнилось и семи. Ничего не знающий о жизни мальчишка в своем глухом имении, даже не догадывающийся, что где-то далеко скорбит над погибшей супругой цесаревич, которому однажды он будет служить. Нити их судьбы еще не пересеклись, но одной и той же весной они пережили чудовищную утрату: цесаревич – жены, нерожденной дочери и лучшего друга, а Алексей – мира, в котором не существовало бесов и в котором он был самым обычным ребенком. «Мы связаны, – подумал Алексей, вспоминая усталого печального человека, рассказывающего свою историю в бронзовом свете приемной. – Мы всегда были связаны, даже если не знали об этом». И понял, что не сможет отправить письмо. Глава 22 Похищение кесарского пламени Осенний день вливался в комнату бледными мазками, придавая глядевшему на улицу мальчишке нездоровый, почти призрачный вид. У царевича Алексея были отцовские темные кудри и мрачные глаза, казавшиеся огромными на худом треугольном лице. Хотя по его венам тек тот же царский огонь, углядеть в нем жар Петра не выходило. Мальчик был хмур, бледен и молчалив. Самого Петра в столице не было, снова куда-то умчался. А он – приглядывай за царевичем, не дай бог что случится с единственным наследником. Тревожиться было от чего: город гудел как улей, даже воздух дрожал, будто перетянутая струна или готовая лопнуть под сапогом ледяная корка на озере. По улицам носились наспех сколоченные по западному образцу отряды демоноборцев – или, как их звали тут, бесогонов. Священнослужителей тоже заставляли работать как пчел: они день и ночь освящали оружие да водили крестные ходы по самым безнадежным частям города. Энтузиазмом при этом не горели: когда стало ясно, что оружия не хватает, Петр велел переплавить пропитанные святым духом церковные колокола. Каждую ночь открывались разломы. Клинки не успевали рубить пробирающиеся с другой стороны мира черные полчища. Сам он никак не мог взять в толк: если все так плохо в этих диких землях, если прежде так было везде, почему человечество еще живо? Ответ напрашивался сам – демонов порождали люди, и люди же их кормили. От обычных тварей, ослабленных проходом сквозь грань миров, никто не умирал, они только доканчивали начатое болезнью или безумием. Но разломные чудища… Свирепые монстры с той стороны несли смерть и разрушения. Неужели они существовали всегда? Как же побеждали их в те времена, когда у людей еще не было королей?.. На дворе зашумели: – Царь едет! Царь едет! Скоро будет в городе! Царевич встрепенулся, как вспугнутая птичка. Обернулся, дергая острым подбородком. – Он придет? Ко мне? Царевича он понимал без труда – уже сносно говорил и читал по-русски, даже почти привык к своему новому, переиначенному на чужой лад имени. С детьми было совсем легко. Те, в отличие от взрослых, не присыпали свою речь излишними красивостями. – Не знаю, ваше высочество. Передо мной ваш батюшка не отчитывается. С сыном царь виделся редко и мельком. Мать мальчика давно уже томилась в каком-то монастыре, так что воспитанием наследника занималась любимая сестрица Петра, царевна Наталья. Что послужило причиной разлада между царем и царицей Евдокией, он не знал, да и не интересовался. Чужие семейные драмы – не его дело. Он легко поднялся со стула. – Если ваше высочество позволит, я пойду встречу вашего батюшку. Никакое высочайшее позволение ему, конечно, не требовалось. Мальчика вообще мало кто слушался, все только вежливо кивали, тянули улыбки и отодвигали туда, где под ногами не будет путаться. Но царевич посмотрел на него со всей серьезностью и повелительно махнул тонкой ручонкой: – Я позволяю. Трудно было не улыбнуться, глядя на его важную мину. Все-таки он славный мальчуган. И, может быть, однажды засияет так же ярко, как отец. Снаружи сразу же набросился хлесткий ветер, норовя оттаскать за вороную шевелюру и хлопающие полы кафтана. Улицы полнились стуком копыт, скрипом деревьев и крыш, криками, руганью, бряцаньем стали. Он неторопливо шел меж домов, привычно вслушиваясь в шепотливые толки о приходе антихриста и жалобы о наводнивших Москву иноземцах. Сердце замирало в радостном предвкушении. Из тени покосившегося дома с глухо затворенными ставнями вынырнул старик с жидкой седой бороденкой и в худом тулупе. Поймал жилистой рукой полу его кафтана. – Милсдарь, не оставь без помощи! С голоду помираю. Он с интересом вгляделся в сморщенное обветренное лицо, такое древнее, что, казалось, в складках кожи скопилась вековая пыль. А он-то думал, люди здесь так долго не живут… – Вам сколько лет, дедушка? – спросил он, шаря по карманам. Старик захлопал опухшими глазами. – Сложно спрашиваешь, добрый человек. Но помню еще, как Михаила Федоровича на царство венчали. Пальцы нащупали холодную монету, но вынимать ее не спешили. – И Смуту помнишь? – Ну как, помню… – старик впился жадным взглядом в его прячущиеся за сукном пальцы. – Мальчонкой был. – А много тогда людей умирало? – Да уж как много! Все друг друга рубили, города горели, а уж на дорогах… – Нет, нет, не то. Много умирало как сейчас? Когда их что-то будто обугливает? – От бесов, что ль? О которых царь-то теперь все говорит? – А ты их не видишь? – Куда мне. За ними гоняться – дело бояр с царями, да, может, байстрюков, прижитых ими где-нить на деревне. Эт все знают, – древнее лицо сморщинилось еще больше. – Хотя что-то я, может, видел. Мальчонкой-то. Будто тени какие-то в воздухе носились, пировали, если резня большая случалась, что стервятники. Но чтоб мерли именно от них… Ну, кто-то, может, и мер. А все больше сами друг друга губили. Как странно. Он никогда не слышал, чтобы те, кто родился с даром видеть демонов, вдруг его лишались. И еще страннее, что в самое смутное, самое жес- токое и беззаконное время, выпавшее на пробел между двумя царствами, демоны доставляли здешним людям меньше хлопот, чем сейчас. Но краем сознания он чувствовал приближающийся золотой огонь и уже не мог думать ни о чем другом. Бросив благодарно заквохтавшему старику рубль, он бросился навстречу тягучему зову. Взметнулась зеленая волна кафтана: Петр соскочил с коня и сразу поворотился к нему. – Андрей Иванович! Ты-то мне и нужен. Из уст Петра новое имя вовсе не звучало чуждо, превращалось из балахона не по размеру в идеально скроенный по фигуре костюм. Он улыбнулся. – Всегда рад служить. Петр подхватил его под локоть, уверенно потащил вперед, расталкивая обступивших его подданных и отмахиваясь от приветствий. Щеки горели лихорадочным румянцем, глаза темно блестели. – Как обстановка в городе? – Сами, наверное, чувствуете. Со дня на день – лопнет. Петр хмыкнул. – Я надеялся, времени будет больше. Он пожал плечами, взбегая по широким ступеням. Надвинулись мрачные стены, задавив память об угасавшем снаружи лете. – Ваш Новый год на носу. Выходит, мы на самом пороге нового века. Петр оскалился, возмущенно стуча ботфортами по деревянному полу: – Ничего он не на носу. Мы теперь живем по тому же времени, что и вся Европа. Новый год – с января и ни месяцем раньше. Он снова пожал плечами. – Указ-то вы написали, но не дурно бы убедить в этом тех, кто всю жизнь отсчитывал годы с сентября. – Да ну тебя! Петр влетел в пустую светелку, где и мебели-то почти не было, и сразу бухнулся на пол, вытянув длиннющие ноги. Полез широкой ручищей за пазуху и победоносно вытянул свернутые в трубку бумаги. Края листов надрывно топорщились – похоже, это были страницы, надерганные из книг. – Ты латынь читаешь? – Читаю. – Отлично, будешь мне переводить. Гляди сюда, – Петр развернул на полу первую страницу, придерживая края, чтобы снова не скаталась в трубку. Читать было почти нечего, весь лист занимал рисунок: на плече коронованной белой фигуры сидел чертенок, обвив ее горло длинным заостренным хвостом. Одной рукой нарисованный король сжимал державу, другой – горло второй коронованной фигуры, горящее белой краской, будто туда стекся весь свет в теле несчастного. Под рисунком чернела короткая надпись. – «Похищение кесарского пламени», – перевел он, присев на корточки. – Где вы это взяли? – Где взял, там больше нет. – Петр отбросил рисунок и всунул ему в руку оставшиеся страницы. – Читай скорее, у нас каждая минута на счету. Он принялся разбирать древние закорючки, беззвучно шевеля губами и чувствуя, как с каждой строчкой сохнет во рту. – Вслух давай, чего время теряешь? – Петр нетерпеливо засучил ногами. – Что написано? – Процесс, – ответил он тихо, – как забрать царский огонь другого человека. Счастливый оскал взрезал румяные щеки Петра. – Я знал! Я знал, что это возможно! Ну, ну? Как это сделать? Он снова уставился на латинские письмена, но те скакали и плыли перед глазами, не желая даваться. Или… или он сам не хотел их брать. – Тут много написано, и все очень путано, – выговорил он. – Я не так хорошо понимаю, чтобы с ходу перевести. Это была ложь, латынью он владел так хорошо, как только можно овладеть мертвым языком. Но стиснувший горло стальной обруч не позволил выдавить ничего иного. – Тоже мне, муж ученый! – Петр раздосадованно подскочил. – В столе возьмешь перо и чернильницу, и чтобы через час была готовая инструкция. Не позже, понял? У нас конец света на носу! Пойду проверю, не пропили ли эти обалдуи мои оборонительные приготовления. Звучно хлопнула дверь. Он подхватил бумаги и сел за стол. Вытащил гусиное перо и едва не сломал – так дрожали пальцы. «Да твое ли это дело? Хотел служить, так служи. Если и правда апокалипсис грядет, разве не все средства хороши?» Петр вернулся аккурат через час – ворвался, как смерч, и подлетел к столу. – Ну? Готово? Он кивнул на чернильный частокол пунктов – ужимал, как мог, чтобы все вместилось на одну страницу. Протянул бумагу Петру. Тот жадно потянулся к крупицам драгоценного знания. Прочел, запинаясь от волнения: – «Один. Оба должны быть венчаны короной да светом небесным». Так, это понятно. «Два. Кровные узы должны связывать двух». А как по-другому? Все королевские семьи уже сотню раз как породнились. – Да, – согласился он бесстрастно. – Да и в конце концов, все люди пошли от Адама и Евы. Одного не уточнил: в записях ясно говорилось, что чем ближе родство, тем проще и полнее происходит передача. «И пуще всего – от самых ближних: отроков собственных». – «Три. С огнем отходит и жизнь, ибо, вкусив силу сего пламени и оторванная от него насильно, плоть гибнет». Ага. «Четыре»… Даже не задержался на третьем пункте… Он не сдержал холодной улыбки. – Грешное это дело, если спросите меня. Петр грозно глянул на него из-под нахмуренных бровей: – Не спрашивал. Проповеди мне еще почитай… Я лучше буду грешником, но всесильным, чем помру святошей вместе со всем своим народом. «Лучше быть Владыкой Ада…» Одно слово – люди. – «Дабы начать процесс, нужно идти под руку с демоном своим…» А это еще что? – Точно не скажу. Но думаю, имеется в виду, что нужен кто-то… – он прищурился, чувствуя на затылке холодное покалывание, – кто-то вроде меня. Прочтите дальше. – «…с демоном своим, ибо непредсказуемо течение благословенного огня. Если не истощить сперва тело иль душу вбираемого, чаши весов в любую сторону могут качнуться». А, – Петр пожевал губу. – Это правда. Царский огонь ведет себя… да, непредсказуемо, если мешать его с другим. Нам это с детства строго-настрого запрещали. Так выходит, непременно нужен демон на твоей стороне? – Я не уверен, можно ли начать процесс совсем без него, но так точно надежнее. – Ну и отлично. Демон у меня есть. И точно в ответ на его слова за окном к позолоченному небу взметнулась черная волна. Возбуждение и триумф Петра как водой смыло. Он обернулся, окаменел: лицо – железная маска, глаза – два полыхающих угля. Сквозь сжатые зубы прорвались ругательства. Петр сгреб со стола все бумаги, сунул за пазуху и, схватив его за плечо, сорвал со стула. – Едем! Сейчас же! Демоны в воздухе мельтешили так, что в глазах рябило. Рубить их времени не было, он едва успевал отталкивать самых больших, пикировавших на пригнувшегося к шее лошади Петра. Тот раздувал ноздри, но ничего не говорил и по сторонам не глядел – только вперед, все яростнее понукая несчастную лошадь. Он не сразу понял, куда они мчатся. Радовался только, что прочь от Кремля, где днем оставил задумчивого мальчика с большими темными глазами. И только когда впереди показались луковичные купола, осознал, куда так рвался Петр. Они проскочили стену, ограждавшую монастырь от остального мира. Здесь, над святой землей, демоны не летали, но Петр и не думал успокаиваться. Он выскочил из седла, не дождавшись даже, пока остановится лошадь. Сквозь пыльный буран бросился к дверям, расталкивая кудахтающих священнослужительниц. Он тоже соскочил с лошади. Одарил перепуганных монашек сладчайшей улыбкой. – Мир вам, сестры во Христе. Страннолюбие не забывайте, ибо через него некоторые, не зная, оказали гостеприимство ангелам. И бросился за Петром. Барабанящий стук подошв. Залы, переходы, лестницы – по три ступеньки зараз. Петр знал, куда бежит, а он знал, что должен следовать за Петром. Наконец – грохнувшие створки распахнутых настежь дверей. Горница, больно уж роскошная для монашеской кельи. И у окна дородная женщина с распущенными темными волосами и такими же темными глазами. Петровскими. Царевна Софья. На широком, желтоватом, будто вылепленном из воска лице расползлась угрюмая улыбка. – Давненько ты меня визитами не жаловал, братец. Петр широким шагом пересек комнату. Замер напротив сестры: плечи тяжело вздымаются и опускаются, рот поджат в черту. Петр был выше Софьи на голову, и, хотя в ее широких плечах тоже сохранилась еще царственная мощь, он без труда мог бы свернуть ей шею. Но отзвуки прошлого, неизвестного для замершего на пороге наблюдателя, всколыхнулись, будто поднятая лошадиными копытами пыль, прошили напряжением всю его фигуру. Что же там пряталось, в этом прошлом? Может, воспоминания о том, как русский царь был беспомощным несуразным мальчишкой, а его сестра – всесильной правительницей? Петр вскинул руку, подзывая его, точно пытался найти выскользнувшую из-под ног опору. Выдвинул сморщенный судорогой подбородок. – Я пришел забрать то, что мое по праву. Хриплый, похожий на воронье карканье смех разодрал воздух. – По праву? Это по какому же? Губы Петра натянулись еще туже, глаза сузились. – Ты знаешь по какому. Эта сила с самого начала должна была принадлежать мне. Ты ее украла! Ты и твои проклятые сообщники! Софья только пуще развеселилась. – А тебе все сразу подавай? Такой великан вымахал, а все дитя избалованное. Он испугался, что у Петра снова начнется приступ, как в тот вечер, – такая судорога свела пылающее гневом лицо. Но безумный огонь не вспыхнул, только губы разъехались в волчьем оскале. Петр схватил его за руку. Грянул приказ: – Делай что должен. Софья скрестила руки на груди, обратив холодное любопытство на него, точно только сейчас заметив. Она не понимала, зачем он здесь. Он сам предпочел бы не понимать, но желчь уже подкатывала к горлу. – Это святая земля, – произнес он, протискиваясь в последнюю лазейку. – Я здесь бессилен. – Значит, выйдем наружу. – Петр угрожающе надвинулся на Софью. – Сама пойдешь, или волоком тебя тащить? Та не шелохнулась, встречая яростный жар Петра ледяным презрением. – Думаешь, я тебя боюсь? Ты мальчишка, Петр. Глупый ребенок, вечно норовящий откусить больше, чем может прожевать. – Она оскалилась: те же горящие глаза, те же волчьи зубы. – Ну пойдем. Посмотрим, кто кого загрызет. Петр шагал впереди – размашисто, не оборачиваясь, хлопая на ветру полами зеленого кафтана. Софья степенно следовала за ним. Длинные одеяния скрывали движения ее ног, и она походила на плывущую по земле статую, монументальную и невозмутимую. Втроем они вышли за ворота монастыря и остановились под оградой. Спикировавшие к ним демоны отступили перед его черным тревожным раздражением. Вот и все. Рубикон. Софья снова скрестила руки. Смерила брата насмешливым взглядом. Подзадорила, вскинув тяжелый подбородок: – Делай, что задумал, если не струсишь. Она вела себя так уверенно, будто припрятала в рукаве козырь. Но может, за годы заключения весь страх в ней попросту высох и затвердел, как застывшая в янтарь смола. Петр снова стиснул его руку – крепко, до хруста. Он поморщился: неужели все нужно трактовать так буквально? Противно занывшее сердце требовало вырваться и если не остановить творящееся под стенами божьего дома святотатство, то хотя бы не принимать в нем участия. Но ладонь будто железными тисками зажало. В детстве он боялся, что за ним явится дьявол и утащит за руку в преисподнюю. Однако вместо дьявола явился божий помазанник, намеревавшийся обратить геенну огненную в райские кущи. И все, что для этого было нужно, – один грех, одна маленькая жертва. Но неужели можно построить рай на костях? – Ваше величество… – начал он. Но не успел – ладонь Петра заполыхала белым огнем. Уши обжег приказ: – Тяни к себе бесов! И он не мог даже помыслить о том, чтобы ослушаться. Тьма вливалась в него и тут же испарялась под натиском света. Все больше и больше перекрестных черно-белых стежков скраивало две противоположные силы воедино. Кожа Софьи тоже замерцала царским огнем – постепенно, величественно, будто со дна океана поднимался огромный белый кит. С оторопью он понял, что Софья горит ярче. Ну конечно. Может, власти царевна давно лишилась, но пока Петр носился по миру, рубил демонов направо и налево, как в омут с головой бросался навстречу опасностям, она сидела в святой обители, накапливая силу, теперь брызнувшую наружу перебродившим соком. Два белых костра перемигивались яростными вспышками, поочередно клонясь друг к другу, как деревья под сильным ветром. Лицо Петра искажала страшная боль, черты Софьи оплывали размякшим воском. Глаза обоих налились белым светом, заволокшим радужку и зрачки. Петр норовил ускользнуть из пальцев, как туман или рвущийся из рук парус. Теперь он чувствовал, что только образовавшаяся между ними связь удерживает баланс в этом неравном бою двух воль. – Тяни! – грянул в ушах рев Петра. – Тяни же! И он потянул – отчаянно, ожесточенно. Как нищий, у которого вырывают из рук последнюю корку хлеба. Как больной, у которого грозятся отнять единственное лекарство. Как человек, боящийся навсегда лишиться солнца. Демоны трещали в его костях, набухали в венах уродливыми черными тромбами, зазубренным смычком выводили истошную мелодию на перетянутых жилах. И горели, горели, горели… Софья закричала. Белый поток хлынул из ее тела, бурным паводком устремляясь в Петра. Петр тоже кричал, или рычал, или стонал, как от страшной боли или страшного наслаждения. Их одежды хлопали, будто они стояли посреди урагана, трепетали на ветру темные кудри. Жар. Холод. Жар. Это было невыносимо и сладостно, чудовищно и восхитительно. Пляска жизни и смерти, битва богов, столкновение двух небесных светил. Белый поток сузился сперва до ручья, потом до тонкой струйки, исходящей молочным паром. Огонь исчез из глаз Софьи, но они так и остались белыми. Мощное тело бухнулось оземь. Но Петр еще горел: весь, от высокого лба до жилистой шеи, от распахнутых навстречу миру плеч до подошв ботфортов. В нем не осталось цвета, только ослепительный, белоснежный свет. С ужасом он почувствовал, как небесный огонь змеится по руке – выше, выше, норовя привязать еще крепче и окончательно перекроить под себя. Он растворялся в этом хищном сиянии, по крупицам терял разум и, будто глупый зверь в охваченном пожаром лесу, застыл, вместо того чтобы метаться в поисках спасения. Он хотел этого. Хотел подчиниться и срастись, чтобы никому уже не было под силу разделить их, как никому не под силу разделить день и ночь, человека и его тень. Он вдруг увидел мальчишку в богатых царских одеждах, застывшего на крыльце перед бушующей толпой. И другого – совсем маленького, бегущего прочь от обугленного тела любимой матери. Они встретились на пересечении дня и ночи, эти два мальчика, и в полыхающем зареве заката их боль и ужас смешались в клятвенном зароке. «Не плачь. И это тоже – сгорит». Но, глядя сквозь пелену времени на этих двух странных детей, темного и светлого, он подумал о другом мальчике, с нервным изгибом губ и беспокойными худыми пальцами. И, будто пьяница, выныривающий из проруби, – вырвался из ледяных оков неизбежности, разом ощутив себя страшно маленьким, страшно одиноким, страшно потерянным. Замо́к ладоней расцепился. Петр отпрянул от него – не солнце, не пришедший забрать его на небо ангел. Просто человек. Черное марево над Москвой стало гуще. На разговоры времени не было. Пылая новой силой, ослепительной, молниеносной кометой Петр полетел на защиту своего города. Алексей медленно сел на кровати. Голова была тяжелая и больная. Бок саднило. В окна скребся серый рассвет. Он сел за стол и, не зажигая свечей, в блеклом свете взялся за перо. Как и прежде, он записывал все свои видения, чтобы не потерять деталей. Но сегодня пальцы едва гнулись, и буквы из-под пера выходили уродливые и кривые. Кое-как домучавшись, Алексей уставился на плод своих страданий. Взгляд выцепил три главных слова: «Похищение кесарского пламени». Это? Это тот выход, что предлагала ему память Темных? На лбу выступил пот, хотя в комнатах жарко не было. На губах затрепетала лихорадочная улыбка. Допустим, это единственный способ остановить неумолимое угасание царского огня. Может он явиться к императору и предложить такое? «Его величество никогда бы не согласился». Тогда почему бы не показать ему записи? Избавить себя от терзаний по поводу того, что утаивает что-то от своего государя. И ведь не просто «что-то». Может быть, единственный способ его спасти. После вчерашнего Алексей уже не строил иллюзий, что все в порядке. Недуг медленно убивал императора. И каждая ночь влекла за собой новые риски. Итак, допустим, это единственный способ. И, допустим, император решится на этот шаг… Взгляд остановился на чернильном приговоре. «И пуще всего – от самых ближних: отроков собственных». Сердце подкатило к горлу. Нет. Нет, так нельзя. Разве мог он поставить его величество перед таким чудовищным выбором? Это жестоко, это неправильно, это… «…может кончиться очень плохо», – подсказал едкий голосок в голове. Да нет же, не в этом дело! Такой благородный, такой рыцарственный человек, как его величество, никогда бы не опустился даже до мысли… Как Андрей сказал? «В императорской семье разлад, и его величество ненавидит своих старших сыновей»? Бред. Это все – бред. «Тогда почему ты так боишься?» В памяти блеснул волчий оскал Петра Великого. Тенью промелькнуло безжизненное тело царевны Софьи. Алексей закусил губу. Не давая себе времени подумать, он подхватил бутылек с чернилами и наклонил над последними страницами записной книжки. Густое пятно расползлось по бумаге, укутывая слова пологом непроглядной тьмы. Второе такое же – набухало в мыслях. Алексей чувствовал себя мерзким отступником. «Не бросайте его, хорошо? Мы-то с вами знаем, какой он добрый». «Конечно, я его не оставлю. Он мой император». Алексей рывком встал. Подошел к кровати и вытащил из-под подушки письмо Марии Федоровны. Пробившая грудь пуля оставила у края сложенной бумаги черную дырку. Хорошо хоть кровью не заляпал… Алексей вытащил из стола чистый конверт, запечатал письмо и надписал: «Эстляндия, замок Лоде, Е. И. Нелидовой». Потом набросал короткую записку, приложил к конверту и вложил их в конверт побольше, на котором указал уже другой адрес: село Курганы, где теперь жила с бабушкой мать. Алексей не хотел даже представлять, что она подумает, получив странную просьбу переслать письмо неизвестной даме. Впрочем, может, и порадуется. Глава 23 Тень у твоих ног Правильный или нет, но выбор был сделан, и дышать стало легче – ничего нет хуже мучительной нерешительности. После рапорта и развода войск Алексей поехал инспектировать кадетский корпус. Там придраться было не к чему: Беннигсен держал дела в идеальном порядке. Обратно Алексей поехал кружным путем – отчет ему велели представить после обеда, а пока он мог оценить обстановку в городе. Стычка с обезумевшими горожанами у дома больной; беспокойная толпа, окружившая особняк, в котором умирал фельдмаршал, и неподчинение офицеров-бесогонов давали причину опасаться новых волнений и после того, что случилось вчера. Но улицы были тихими и безлюдными, только изредка проносилась резвящаяся детвора да спешили за покупками хозяйки. Лишь на Английской набережной Алексей заметил небольшое столпотворение. Приглядевшись, разобрал, что группа солдат в мундирах стоит у дома Жеребцовой, неподалеку от запряженной лошадьми кареты. Возле нее же о чем-то говорили двое: Алексей узнал статную осанку лорда Уитворта и – сердце холодно замерло – изящную фигуру Александра. Нахмурившись, он направил лошадь к ним. Спешился. Занавеска в окне верхнего этажа всколыхнулась, но Алексей никого не увидел. Солдаты Семеновского полка почтительно посторонились, пропуская его к карете. Голоса развеивались на сильном ветру, поэтому только теперь Алексей смог разобрать, что говорит Уитворт: – …ваше высочество должны понимать, что это за человек. Если его еще можно назвать человеком. «Да уж не обо мне ли говорят?» Но нет, иначе его появление вызвало бы хоть какую-то реакцию, а так лишь Александр бросил на него беглый взгляд. Бывший английский посол как ни в чем не бывало продолжал: – Ваш долг как честного человека не дать совершиться чудовищной ошибке. – Я ценю ваше участие, однако не понимаю, зачем вы мне это говорите, – Александр отвечал любезно, но без всякого выражения, – я не император и еще долго им не стану. Пожалуйста, не возлагайте на меня ответственность за то, на что я не имею никакого влияния. – Видя, что Уитворт собирается возразить, он коротко поклонился: – Я желаю вам доброго пути, милорд. Уитворт поджал губы и молча запрыгнул в карету. Золоченая дверца захлопнулась. Александр устало потер веки и обернулся к Алексею. – Его величество просил проследить, чтобы тут все прошло без приключений. – Под его глазами лежали синеватые тени. – У тебя найдется немного времени? – О чем это он говорил? – спросил Алексей, стоило им отъехать подальше от чужих ушей. – Кто, Уитворт? – Александр, казалось, и думать забыл об изгнанном англичанине. – О Первом Консуле, о ком же еще? Можно подумать, я сам не знаю, что… – Он раздосадованно тряхнул головой. Их лошади вровень цокали вдоль шелестящей Невы, почти нос к носу. Алексей скосил взгляд. – Не знаете, что? – Ничего. – Александр вздохнул. – Пожалуйста, давай не будем об этом. Он выглядел таким несчастным, что Алексей тут же устыдился, что вообще полез с расспросами. Поспешил перевести тему: – Куда мы едем? – В Петропавловскую крепость. Алексей повернулся так резко, что чуть не сбил с курса лошадь. – Зачем? Александр наконец-то улыбнулся. – Хочу посмотреть на вашего старца. Алексей не сразу сообразил, о ком речь. Казалось, визит к безумному старику случился в другой жизни. – Зачем? – повторил он. – От этого лжепророка ничего путного не добиться. Его величеству он наговорил какой-то чуши. После его допрашивали с особой строгостью, не подговорил ли кто его все это сказать. Не думаю, что после этого у старика прибавилось рассудка. – А мне сказали, он верно предсказал, сколько суждено было править бабушке. – То, что он один раз в жизни что-то угадал, еще ничего не значит, – упрямо возразил Алексей. – Да и что вы хотите услышать? Александр задумчиво взрыхлил пальцами лошадиную гриву. – Разве ты не хотел бы узнать, что ждет тебя в будущем? – Нет. Мне и в настоящем проблем хватает. Спускаясь в недра казематов по влажным каменным ступеням, Алексей потерялся во времени. Ему вдруг показалось, что у лестницы нет конца и он бредет по ней уже не первый год, все прислушиваясь к шепоткам сумрачных стен и следуя за единственной путеводной звездой – белокурой макушкой Александра. Эхо их шагов сплеталось в заунывный ритм – мелодию, которую Алексей слышал уже тысячу раз. – Право, ваше высочество, вы только время зря потеряете, – голос суетливого коменданта, возглавлявшего процессию с факелом в руке, разбил странную иллюзию. – От него уже и ясного слова не добиться, только что-то бессвязное бормочет. – Это ничего. – Александр рассеянно коснулся сочащейся влагой стены. – Мне просто интересно на него взглянуть. Алексей поравнялся с ним. Понизил голос: – А его величество знает, что вы здесь? – О, он не против. Лестница перетекла в длинный, освещенный коптящими факелами проход. Комендант довел их до темной тяжелой двери. Позвенел связкой ключей, отыскивая нужный. Неподвижные караульные безмолвными тенями наблюдали за неожиданными посетителями. – Дрожь берет от этого места, – прошептал Александр так тихо, что только Алексей и услышал. – Да, тут довольно прохладно. Камера, ожидавшая их за проржавелым скрипом двери, была еще темнее, теснее и неуютнее, чем та, в которую Алексей приходил с императором. Стоящий у стены топчан походил скорее на узкую скамью, чем на койку, а лежащий на нем ворох тряпья Алексей даже не сразу опознал как человека. Он подхватил у коменданта факел. – Дальше мы сами. В этот раз тот не возражал – чудачества императорской семьи уже никого не удивляли. Александр, заметив, что Алексей намеревается затворить дверь, дернул губами, будто собирался возразить, но передумал. Новая порция ржавого скрипа отрезала их от мира. Медленно, будто выглядывающая из панциря черепаха, над грязными тряпками показалась голова. Если раньше старик походил на сову, теперь Алексею казалось, что он смотрит на череп, наскоро задрапированный вуалью обвисшей кожи. Рука снова потянулась к образку. Александр поежился, но, пересилив себя, подошел ближе. – Вы меня слышите? Губы старика провалились в трясущуюся улыбку. – Я вас вижу. Вас обоих. – Его глаза затягивала прежняя молочная пелена. Видит он, как же… У старика ушло добрых две минуты, чтобы перетечь в сидячее положение. Алексей не удивился бы, заскрипи его кости похлеще здешних дверных петель. – И что вы видите? – голос Александра дрогнул. – Что вы видите, когда смотрите на меня? Желтое лицо повернулось к нему, наклоняясь сразу под несколькими углами. – Их высочества тоже хотят узнать свое будущее? Как странно он говорит… – Да. Да, я хочу знать свое будущее. Старец обнажил полупустые десны. – Только вы? Александр обернулся через плечо. Алексей покачал головой. Нет уж, ему такого счастья не надо. – Только я. Старец улыбнулся шире. – Дайте мне свою руку. Алексей настороженно следил, как хрупкие пальцы Александра переплетаются с кривыми когтями старика. Со скукоженных губ сорвался вздох: – А… Так вот в чем дело, – и снова – трясущийся провал улыбки. – У вас такие нежные руки. И уже в крови. Плечи Александра окаменели. – Прошу прощения? Но старец, видно, не только ослеп, но и оглох. Обвисшая кожа на черепе заполоскалась, как знамя на ветру, весь ворох грязного тряпья ожил и пришел в движение. – Да, теперь я вижу… Тебя и прилепленную к твоим подошвам тень. О, сколько же крови вы двое прольете… Алексей окаменел. Они двое? Это он – тень? – Ты согрешил и согрешишь снова. Ты умирал и умрешь снова. Ты украл и украдешь еще, но отдашь гораздо больше, – слова скрипели, скрежетали и тревожно бились в мрачных низких стенах. – Ты отдашь себя. Да, ты отдашь себя. И один из вас догорит здесь. У Алексея потемнело в глазах. Да сколько же можно пугать их безумными небылицами?! Одного взгляда на застывшее, потерявшее цвет и жизнь лицо Александра было достаточно, чтобы он захотел свернуть проклятому старику шею. Но стоило Алексею шагнуть вперед, как старец отпрянул сам, зайдясь испуганным хрипом и начертив пальцами крестные знамения. – Тьма! Тьма! Пойди прочь! Слезь с моих глаз! Алексей, позабыв о приличиях, стиснул запястье Александра и дернул его к двери. – Пойдемте скорее. Тот подчинился, безропотно, будто ребенок. Блеклые голубые глаза смотрели в пустоту. От встревоженного коменданта в коридоре Алексей попросту отмахнулся. Александр же будто и не замечал, куда его ведут. Еще вернее – ему было все равно. «Это он должен вести меня, а не наоборот». Но грань между Александром-будущим-императором и Александром, за которым Алексей должен был присматривать, размывалась всякий раз, когда цесаревич превращался в потерянного мальчишку. Во дворе крепости Александр остановился и обхватил себя руками, будто они вышли на улицу в буран. Плавающее в туманном мареве солнце согреть его не могло. – Просто забудьте все, что он наговорил, – посоветовал Алексей, сглатывая ярость. – Я вас предупреждал, он совсем выжил из ума. Спохватившись, он выпустил руку Александра, но тот, вздрогнув, сам перехватил его ладонь. – Ты слышишь? Алексей нахмурился. Он слышал вой ветра, шелест волн и печатный шаг солдат, идущих сменять караул. – Слышу что? – Крик, – голос Александра был не громче шепота. – Кто-то кричит. Там, внизу. Алексей снова прислушался. Помотал головой. – Вам кажется. Даже если бы комендант от излишнего усердия решил запытать злополучного пророка, вопли не пробились бы сквозь каменную толщу. – Нет, мне не кажется! – губы Александра задрожали. – Я слышу. Алексей сделал глубокий вдох. – Александр Павлович. Если бы кто-то кричал, я бы услышал. Я почти уверен, что мой слух острее вашего. Александр ответил таким ядовитым взглядом, что Алексей вспыхнул. Иногда он забывал, что Александр глух на одно ухо. – Я имел в виду… – Я знаю, что ты имел в виду, – Александр скривился. – Хорошо, сойдемся на том, что я сошел с ума. Но что же он сказал? – Да что об этом думать? – не выдержал Алексей. – Он же нес полную околесицу! Может, я чего-то не знаю, но не припоминаю за вами славу грешника и вора. Что вообще Александр мог украсть? Ему достаточно попросить, и любой человек добровольно бросит к ногам Александра все, что он только пожелает. И дело даже не в том, что он цесаревич. Александр вымученно улыбнулся. – Не знаю. Бабушкину любовь? Алексей поморщился. Нет, покойная императрица не любила своего сына задолго до появления на свет Александра. – Глупости. И что это за бред про «умер и умрешь еще раз»? Неужели вы видите в этом хоть каплю смысла? – Нет. Но знаешь, мне часто снится эта крепость, – Александр крепче сжал руку Алексея, но смотрел куда-то сквозь него, в царство своих кошмаров. – Будто я здесь совсем один, в темноте, и мой огонь стекает в бездонный черный колодец. Когда я кричу… когда я кричу, никто не приходит. – Это просто сны. – Алексей не знал, на кого злится больше: на безумного старика или на бабку Александра, расколовшую семью так, что теперь тот вынужден бояться собственного отца и крепости. – Мне тоже снятся кошмары, и далеко не все из них вещие. – И как же ты понимаешь, каким из них верить? Алексей покачал головой: – Я и не понимаю. Просто держу в голове, что не все ночные страхи – правда. И что нельзя давать им заслонять явь. Александр наконец-то остановил взгляд на нем. Меж бровей залегла озадаченная морщинка. – Никак не пойму, почему ты всегда такой… Алексей терпеливо ждал, пока Александр закончит. Надеялся, что Александр скажет «храбрый» или «уверенный», пускай это и было бы очень далеко от истины. Но если Александру нужно, чтобы он был храбрым или уверенным, он будет. Однако тот так и не договорил, только устало прислонился лбом к его плечу. В горле встал ком. Будь с ним один из братьев, Алексей бы мог его обнять. Но как утешать цесаревича? «А ведь у него никого нет теперь, кроме меня», – вдруг осознал Алексей. Чарторыйский и прочие друзья Александра разъехались, от Константина поддержки не дождешься, сестры в Гатчине, с отцом разлад… Остались только Мария Федоровна, тонущая в болоте собственных тревог, да изменившая ему жена. Алексей неуверенно положил руку Александру на плечо. – Все будет в порядке, – пообещал он, хотя не имел права давать такие обещания. Но разве светлое будущее так уж невероятно? Ведь верил же он однажды… Может быть – когда вернется Нелидова. Может быть – когда они оставят за спиной рубеж веков и бесконечный поток жути иссякнет. – Вот увидите, через год вы и на эту пору будете смотреть как на страшный сон. Александр поднял голову и медленно улыбнулся. – Может быть. Может быть, в это я могу поверить. Вернувшись во дворец и простившись с Александром, Алексей сразу направился в кабинет императора. Но тот оказался закрыт. Приемная тоже пустовала. Алексей растерянно покачался с пятки на носок. Отчитаться о результатах инспекции он может и позже, но только почему его величества нет на месте? У этого могла быть тысяча причин, но мысли, разумеется, сразу же метнулись к худшей. «Разгар дня, – возразил Алексей сам себе. – Бесы вылезут еще не скоро». Но гнетущее впечатление от бредней полоумного старца все еще было с ним. Да к тому же в последнее время творилось столько всего необъяснимого… Алексей знал, что не успокоится, поэтому закрыл глаза и потянулся изнутри себя, отыскивая в немой пустоте белое пламя. Нашел. Даже недалеко. Не раздумывая, зашагал в ту сторону. Должно быть, после обеда все обитатели третьего этажа разбрелись по своим делам: в тихих коридорах Алексей встретил только пару служанок с ворохом постельного белья. Лишь завернув за последний угол, отделявший его от заветной комнаты, Алексей едва не налетел на подпиравшего стену Кутайсова. Этого еще не хватало… В темных глазах камердинера Алексей прочел отражение собственной неприязни. – Куда это вы? – лениво поинтересовался Кутайсов. Алексей с трудом подавил гнев. – Я перед вами, кажется, отчитываться не обязан. Может, жадным до одолжений просителям еще не зазорно стелиться перед этим человеком, но Алексей не испытывал к Кутайсову ничего, кроме гадливого презрения. Он шагнул вперед, но тот и не подумал пошевелиться. – К его величеству? Да чего же он привязался? Алексей оскалился: – Вам-то что? – А то, что вам там делать нечего. Алексей едва поверил своим ушам. Совсем, что ли, страх потерял? Сцепив зубы, он процедил: – Мне было велено подать доклад о результатах инспекции после обеда. – Что же вы сразу не сказали? Это полностью меняет дело, – Кутайсов закатил глаза. Потом вдруг фыркнул и, посторонившись, отвесил шутовской поклон. – А действительно, чего это я? Не смею вас задерживать, граф. Алексей даже не стал ломать голову над тем, какой бес в него вселился, – пусть в прихотях этого пройдохи разбирается кто-нибудь другой. Он сделал несколько шагов. Затем все-таки оглянулся. Кутайсов, стоявший на прежнем месте, вздернул брови: – Что же вы? Я думал, вам не терпится. Если полагаете, что… – Он отвлекся – к нему подбежал мальчишка-посыльный и что-то торопливо зашептал на ухо. Но прислушался Алексей не к донесению, а к звукам, которые вылавливал все отчетливее по мере приближения к нужному залу. Створки дверей были приоткрыты, роняя сквозь узкую щель полоску пасмурного света и глубокие тягучие ноты, перемежавшиеся с тонкими всполохами верхних тонов. Кто-то играл на фортепьяно в четыре руки. Алексей снова оглянулся и встретился взглядом с Кутайсовым. Тот смотрел на него с мрачной насмешкой. – Знаете-ка что, граф? Мне нужно отлучиться. Подмените меня на пару минут? Алексей открыл рот, чтобы послать Кутайсова к черту, но тот уже испарился – когда нужно было убраться восвояси, двигался он чертовски быстро. Алексей махнул рукой, сделал еще один шаг и замер в нерешительности. Прислушался к неспешной, плавной, как изгибы реки, мелодии. В Гатчине их величества часто музицировали вместе, но, зная, как испортились в последнее время их отношения, трудно было представить, что император решил уединиться с супругой, да еще и выставил сторожем Кутайсова. И точно: когда в царство нот вплелся женский голос, принадлежал он не Марии Федоровне: – Это правда, что вас вчера пытались убить? С минуту были слышны лишь дрожащие аккорды, самую малость сбившиеся с ритма. – Вы напрасно об этом тревожитесь, – ответ был произнесен так мягко, что Алексею показалось, будто в комнате есть кто-то третий. – Поверьте, мне будет проще, если вы не станете беспокоиться обо мне понапрасну. Арпеджио добралось до верхней ноты, повисшей пронзительным вскриком. – Как же я могу не тревожиться, если все лишь о том и говорят? На этот раз ответа не последовало, только нижние ноты заворчали еще угрюмее. Алексей переступил с ноги на ногу. А ему-то как поступить? Ясно, что войти он не может. Уйти, не дождавшись Кутайсова? Но кто-то ведь должен следить, чтобы сюда никто не сунулся, – иначе может выйти скандал. Ну а так выходило, что он подслушивает. Уши, что ли, зажать? Да нет, это совсем глупо… Новый вопрос прервал его мысли: – Но если здесь так опасно, почему же вы просто не переедете в Гатчину? Это была первая умная мысль, которую Алексей услышал из уст Лопухиной. Прежде императоры и императрицы меняли резиденции в зависимости от времени года. Этой традиции пришел конец только потому, что последние три года столица находилась в постоянной опасности. Но теперь его величество все равно не мог сражаться на передовой. Так какой смысл оставаться в городе, где над ним то и дело виснет смертельная угроза? В Гатчине тоже может случиться всякое, но оборонять ее и поддерживать в ней порядок гораздо проще, чем в этом гиблом болоте. Ответ был простым и исчерпывающим: – Я не могу оставить город в таком положении. Мелодия зазвучала еще тревожнее: низкие мажорные аккорды напоминали солдат, чеканящих шаг на параде. Верхняя партия, потерявшись в этом мрачном водовороте, была едва слышна. Однако в голосе императора не было ни следа той жесткости, что изливалась из-под его пальцев: – Плохой из меня был бы государь, откажись я разделить со своими подданными все зло, что обрушило на нас это странное время. – Вовсе нет! – зазвенел упрямый голосок Лопухиной. – Вы просто слишком благородны. Другие государи ведь поступают совсем не так. Послышался тихий смех. – Что ж, может быть, тогда им и не следует быть государями. Затем, к облегчению Алексея, разговор кончился, осталась только музыка. Прислонившись к стене, он прикрыл глаза, вслушиваясь в танец переплетающихся нот. Алексей легко мог представить играющего за стеной императора: как всегда, затянутого в военный мундир, серьезного, сосредоточенного. Серые глаза – скользят по нотной записи, изящные руки без перчаток – летают над черно-белыми клавишами. Поднапрягшись, Алексей мог вообразить даже Лопухину в ее кирпично-розовом платье и с рассыпанными по плечам черными кудрями. Запоздало подумал: «Неужели его величество и правда в нее влюблен? Она ведь ему в дочери годится». И тут же одернул себя: «Это не твое дело». Даже если и влюблен – какая разница? Да, у Лопухиной нет ни спокойного достоинства Марии Федоровны, ни огня Нелидовой, но разве мудрено тянуться к кому-то, от кого не слышишь никаких упреков, а только восхищение своими благородством и добротой? Позади раздались шаги, и Алексей встрепенулся. Кутайсов. Брадобрей раскраснелся, будто несся сюда бегом, и на этот раз даже не удостоил Алексея взглядом, проспешив мимо него. И – чем поразил его еще больше – без стука вбежал в комнату. Мелодия, треснув, оборвалась. – Что, дворец горит? – ядовито осведомился император. – Нет-нет, что вы. Но это, кажется, срочно. – Да уж лучше бы срочно. – Император раздраженно побряцал клавишей, наполнив воздух низкой вибрацией. – Что это, записка? Дай сюда. Послышался шелест бумаги. Алексей невольно подался вперед, но все еще сомневался, что ему следует входить. Может, лучше вообще убраться подобру-поздорову? – В следующий раз скажешь, чтобы явился сам или обождал. Не может быть, чтобы… – предложение замерло на середине, болтаясь в воздухе оборванным концом. По голосу стало слышно, что император хмурится. – Что это значит? Я не давал распоряжений… – он снова замолчал. Раздраженно скомкал бумагу. – С ума все, что ли, посходили? Хорошо, скажи, что я буду через… Хотя нет, сейчас и пойду. Сапоги гулко ударили в пол. Зазвенели шпоры. Убираться подобру-поздорову было поздно. Вышедший в коридор император наградил Алексея таким взглядом, что у него загорелись уши. – Я хотел отчитаться об инспекции… – начал он слабо. Но император только покачал головой и пронесся мимо. Из комнаты высунулся Кутайсов. Как ни странно, теперь он лучился самодовольством. Что еще страннее, подойдя к Алексею, он хлопнул его по плечу. – Ну, граф, спасибо, что подсобили. Алексей вперился в его ладонь, борясь с отвращением. Будто жирный коричневый паук на мундире устроился. Яростно дернул плечом, оттянул углы рта вниз. – Прикоснетесь ко мне еще раз – я вас ударю. Руки Кутайсов тут же вскинул, но глаза его недобро сверкнули. – Вы когда-нибудь задавались вопросом, почему вас все ненавидят? «А может, он хочет, чтобы я его ударил?» Драка с императорским любимцем еще ничье положение не укрепляла. – Потому что с вами совершенно невозможно договориться. – Не договаривайтесь, – посоветовал Алексей сухо. И, наградив Кутайсова еще одним неприязненным взглядом, зашагал прочь. Глава 24 На хребте дьявола В душе будто что-то прокисло, и оттеснить это чувство Алексей смог, только с головой зарывшись в работу. Дождь за окном нагонял на штаб мутную сонливость, но мрачное присутствие начальства заставило офицеров выморгать из глаз дремоту и усерднее заскрипеть перьями. Прибавив результаты инспекции арсенала кадетского корпуса ко всем остальным, Алексей приободрился. Вот уже седьмой месяц как запасы оружия увеличивались, а не сокращались. Если так пойдет дальше, можно будет урезать дорогостоящие заграничные закупки, а то и вовсе от них отказаться. Когда в штаб просунулся Аргамаков и объявил, что император хочет видеть его к себе, Алексей даже обрадовался – наконец-то сообщит хорошие новости. Подхватив стопку бумаг, он вышел, игнорируя почти осязаемое облегчение оставленных позади подчиненных. Что с бездельников возьмешь. Но, к удивлению Алексея, Аргамаков повел его не к императорскому кабинету, а углубился в переплетение коридоров и проходных залов. Алексей окликнул его: – А разве его величество не у себя? Тот передернул плечами. – Нет, он… Да вот, мы уже почти пришли. Примут у него сегодня этот несчастный рапорт или нет? Раздраженно теребя стопку бумаг, Алексей попытался сориентироваться. Он жил во дворце уже давно, но многие части здания по-прежнему представлялись ему запутанным лабиринтом. За следующим поворотом их ждала стайка беспокойно щебечущих фрейлин. И без того бледные от волнения, при виде Алексея они побледнели еще больше. Среди них затесалось и несколько сановников: Алексей разглядел мрачно поблескивающего глазами Ростопчина, утиравшего пот со лба Лопухина, и, разумеется, вездесущего Кутайсова, что-то возбужденно шептавшего на ухо генерал-прокурору. Алексей молча протиснулся сквозь заросли пышных подолов и заломленных рук, потеряв отставшего Аргамакова. И лицом к лицу столкнулся с Куракиным. Всегда веселый и добродушный, сегодня тот как-то потускнел – даже сверкающие на камзоле каменья не спасали. Двери по обе стороны обрывающегося позади него тупичка были плотно заперты. – А, граф, – попытка Куракина выдавить улыбку выглядела довольно жалко. – Павел Петрович хотел вас видеть. «Что бы я здесь делал, будь оно иначе?» Алексей покосился на столпотворение за своей спиной: – И этих всех – тоже? – Ну что вы, конечно нет. Они просто… Удар грома, лишь самую малость приглушенный дверьми, перекрыл его хриплый голос: – Вы с ума сошли, если думаете, что я это потерплю! Это переходит всякие границы! Мутное подозрение, постепенно зарождающееся за задней стенкой черепа, стремительно обретало форму. И окончательно затвердело во что-то темное и страшное, когда в грозовую бурю вплелось не менее громкое: – Вам совершенно не обязательно тыкать вашим письмом мне в лицо! Я отлично знаю, что там написано! Алексей посмотрел на Куракина. Тот развел руками и посторонился, освобождая ему дорогу. – «Моим» письмом?! – взвилась новая молния. – У вас хватает наглости называть это «моим» письмом?! Что-то не припоминаю за собой посланий к известной нам особе! И каких! «Прошу вас, приезжайте, только вы одна можете вернуть его на верный путь»? Видно, я никогда не перестану поражаться, как много вы двое о себе думаете! Мария Федоровна что-то ответила, но так тихо, что даже Алексей не разобрал. Тяжело сглотнув, он постучался, но его стук потонул в новом яростном гвалте: – А с чего бы еще вам все это писать?! Я-то еще думал, Кутайсов преувеличивал, когда талдычил, что полдвора считает, будто мной крутите то вы, то Нелидова, – да, видно, так считают не только наши доблестные вельможи, но и вы двое! И что это за замечательные пассажи про то, что я сговариваюсь на что угодно, стоит госпоже Лопухиной накукситься? Да как вы посмели такое написать?! – А что же, вы будете утверждать, что вас с ней ничего не связывает? – впервые Алексей услышал в голосе Марии Федоровны столько яда. Раздался яростный хлопок, будто кто-то со всей силы ударил сапогом о паркет. – От вас я таких упреков не потерплю! Вы уже однажды извели мне все нервы, когда в своей нелепой ревности дошли до того, что бегали жаловаться на Нелидову моей матери! Теперь вы неотлучно таскаетесь всюду с Куракиным, и у вас еще хватает наглости обвинять в неверности меня?! Занесший руку для нового стука Алексей замер. Обвинение было настолько же вопиющим, насколько невероятным. Он обернулся. Куракин с недоверчивым видом выгнул голову к плечу. Удрученно потряс ей и с мрачной гримасой принялся теребить бриллиантовую подвеску на рукаве. Взгляды большей части собравшихся были устремлены на него, но его, как и Алексея, куда больше беспокоила буря в комнате. – Да вы с ума сошли! – процедила Мария Федоровна. – Как вы смеете… – Нет, как вы смеете! – перебил император. – Как вы смеете лезть в вопросы, которые вас не касаются? Я тысячу раз говорил вам держаться подальше от политики, и что я вижу? Вы жалуетесь на моих приближенных, на мой выбор союзников, на то, что я приказал и не приказал московскому губернатору, да в конце концов, на то, как я воспитываю сыновей! Ладно, вы мать, я прощаю вам два последних обвинения. Но с каких пор у вас особое мнение по англо-французскому вопросу? И после этого вы еще спрашиваете, не сошел ли с ума я? Может быть, вам следовало уехать с лордом Уитвортом – у вас нашлись бы общие темы для разговоров! Закусив губу, Алексей постучался еще раз. Прогремели тяжелые шаги. Дверь распахнулась, чуть не зарядив ему по лбу. Алексей едва узнал императора – так чудовищно гнев перекроил его лицо. В красном мареве морщин и вздувшихся вен ему вдруг почудились небеса Изнанки. – Я же сказал… А! – глаза императора сузились в две серые пылающие щели. – Вы! Очень вовремя! Как и во всех помещениях Зимнего дворца, в этой гостиной было на что посмотреть. Тут тебе и живописные пейзажи в тяжелых позолоченных рамах, и изящные статуэтки на каминной полке, и старинные напольные часы, стрелки которых были вырезаны с таким мастерством, будто задумывались стать зубцами короны, а не отмерять часы и минуты… Но взгляд Алексея прицепился к фортепьяно с откинутой крышкой – надо же, еще одно. Проще было смотреть на безмолвные черно-белые клавиши, чем на перекошенное гневом лицо императора. Проще было разглядывать дремучие заросли нот в брошенной партитуре, чем слипшиеся от влаги ресницы Марии Федоровны. – Вы заснули? – резко осведомился император, когда Алексей так и не сдвинулся с порога. Рука в кремовой перчатке разошлась когтистой лапой и грубо дернула его за борт мундира. Алексей безмолвно позволил втянуть себя в комнату. Позади яростно хрястнула дверь. Алексей механически прошел еще несколько шагов и замер рядом с фортепьяно. Снова заскользил взглядом по клавишам: белая, черная, белая, черная, белая, белая… Ну точно бесогонский мундир. – Ну? – прорвался сквозь мутное отупение требовательный голос. – А вы меня чем порадуете? Может, тоже спросите, не сошел ли я с ума? Пришлось поднять взгляд. Император источал ярость. Алексей не помнил, когда в последний раз видел его таким. – Нет, ваше величество, – ответил он тихо. – Я знаю, что вы не сошли с ума. – А, это хорошо! Потому что я сам уже усомнился в своем рассудке, когда мне донесли, что из всех людей вы решили заделаться придворным интриганом и принять участие в этом… в этом… – император рассек воздух рукой, – в этом очаровательном предприятии! Что, и вы теперь считаете, что Бонапарт – воплощение дьявола на земле, с которым грешно иметь дело? «Может быть, все-таки следовало заглянуть в это письмо, – едко подумала та часть рассудка, что еще хоть немного соображала. – Хоть знал бы, о чем речь». – Я вам уже сказала, – подалась вперед со своего диванчика Мария Федоровна. Ее пальцы судорожно мяли витой деревянный подлокотник. – Алексей Андреевич об этом письме знал только, к кому оно и ради кого в первую очередь писано. Император обернулся так резко, что Мария Федоровна отпрянула. – По-вашему, меня это должно обрадовать? Да так только хуже! В следующий раз он таким же манером передаст письмо гвардии с требованием меня арестовать! «Да что же творится у него в голове?» – подумал Алексей. И тут же ответил сам себе: «Да ведь ты сам видел». – Послушайте себя! – Мария Федоровна, не выдержав, перешла на лающий немецкий. – В чем вы меня обвиняете? Откуда у вас такие мысли? – Действительно, откуда? – губы императора задергались, точно решая, сложиться в едкую улыбку или дать ход новому потоку брани. – Оглядываясь назад, начинаешь думать, что правее всех был Петр Великий, первым делом по воцарении сославший жену в монастырь! Алексей подумал о темноволосом великане с волчьим оскалом и бессильно закрыл глаза. «Так все и кончается. Счастливый брак, верная служба…» Интересно, что стало с Темным Петра Великого? Ссора продолжалась, но, снова уперев взгляд в фортепьяно, Алексей мог представить, что громовые раскаты несутся от клавиш с левого края, а высокие всхлипы – с правого. Никаких слов, только ноты. Ведь какая разница, о чем они говорят? Ему самому оправдываться нечем – да его величество и не будет слушать оправдания. Извиняться или молить о снисхождении тоже бесполезно, а когда знаешь, что виноват, – еще и бесчестно. Но как же чудовищно тягостно звучит эта мелодия… Слишком много надрывных тонов. Алексей потянулся пальцем к крайней белой клавише. Скользнул пальцем по слоновой кости. Шорохи, шаги, слезы и упреки – все такое бессмысленное… Он нажал, едва ощутимо, уверенный, что слабый звук начисто затеряется в чужой симфонии. И вздрогнул: тот оказался гораздо глубже и громче, чем он ждал. Алексей испуганно обернулся. Марии Федоровны в комнате уже не было. Император молча наблюдал за ним, скрестив руки на груди. Багровая краска выцвела с его лица, оставив лишь пару ярких пятен на щеках. После минутного молчания он вскинул брови. – Что же ты? Играй. У него и мысли не мелькнуло возразить. Он нелепо зашагал пальцами по клавишам, вразнобой прогибая белые и черные. Если у безумия было свое звучание, он только что его нашел. Император подошел ближе, на ходу стягивая перчатки. – Тебя что же, совсем никогда не учили? – Нет, ваше величество. – Оно видно. Перчатку бы хоть снял. Алексей так же машинально повиновался. Рядом с изящными руками императора его собственные выглядели на редкость несуразно. Слишком длинные ладони, слишком узловатые пальцы, один ноготь обломан, второй треснул в ходе вчерашней ночной баталии… – По крайней мере, не нажимай на черные. – Тонкие пальцы легко пробежали гамму от одного отрезка с черными клавишами до другого. – Так ты не выйдешь из тональности, всегда будет или до мажор или ля минор. Хоть немного пощадишь уши слушателей. Алексей неуверенно нажал две соседние клавиши разом. Поморщился от скребущего перелива. – Шагай через ступень. И нужно хотя бы трезвучие. Натолкнувшись на тупое замешательство, император со вздохом взял его руку и развел пальцы так, чтобы они легли на белые клавиши через одну. – Да не крючь ты так пальцы. Ну? В этот раз инструмент выдал уверенный звучный аккорд. – Вот, другое дело. У тебя такие длинные пальцы, тебе должно быть легче, чем мне. Давай еще раз. Алексей снова взял аккорд, не понимая, к чему это все. Может, он спит? В это поверить было проще, чем в то, что император вдруг взялся учить его играть. С Куракиным, до всего этого кошмара, его величество, бывало, усаживался за фортепьяно, но тот-то был ему другом, да и с инструментом обращаться умел… – А теперь держи ритм. Раз-два-три-четыре. Это как маршировать на параде. Чувствуя себя невероятно глупо, Алексей принялся выбивать звуки через равные промежутки. Это и правда было несложно – нужно только представить, что чеканишь шаг не ногами, а рукой. Правда, неудобно: сесть на банкетку рядом с его величеством он, разумеется, не смел, так что приходилось стоять скособочившись. Поверх угрюмого марша зазвучал хрустальный перезвон – руки императора запорхали над клавишами, как две изящные бледные бабочки. На лице – ни намека на напряжение, только рассеянная задумчивость, будто с его пальцев не рвутся в сложной последовательности светлые капли нот, а он всего-навсего вертит в руках перо или комкает ненужный лист бумаги. Но Алексей и сам вскоре растворился в мелодии, поддавшись ее мягким переливам. Пальцы механически выбивали ритм, пока сознание текло вялой успокоенной рекой. Слившиеся воедино движения рук, сочетание высоких и низких нот, мягкое созвучие одной тональности – ну почему так не могло быть всегда? Шагая через октавы, левая рука императора оказалась почти у самого края, сбавила темп, вдумчиво перебирая ноты и трезвучия. Алексей медленно повернул голову и замер. Глаза императора были холодны. Тихо, не прерывая игры, он спросил: – Зачем ты это сделал? Только выученный годами самоконтроль не дал Алексею сбиться с ритма. В груди стало тесно. – Я подумал, что всем будет лучше, если Екатерина Ивановна вернется, – ответил он так же тихо. – Почему? Алексей не смог бы соврать, даже если бы хотел. – Потому что она верит в вас. Император вздохнул. – Если бы она в меня верила, – произнес он отрывисто, – то не стала бы лгать. «Лгать? Или недоговаривать?» Или все-таки это одно и то же? Не снимая одной руки с клавиш, второй император залез в карман и швырнул поверх партитуры злосчастное письмо. Дыра от пули чернела сразу в трех местах. – Вот этим всем ты и ставишь меня в тупик. Раз за разом спасаешь мне жизнь, а потом позволяешь вертеть собой кому попало. «Кому попало»? – Разве ее величество… – Закрой рот, – император даже не повысил голос, но Алексей прикусил язык почти до крови. – Я знаю, что ты не изменник. Ты просто дурак. Но это еще опаснее. Алексей опустил голову ниже, снова чувствуя себя щенком, которого тыкают носом в собственный срам. Да, наверное, он и правда дурак. – Но я никогда бы вас не предал, – прошептал он едва слышно, точно пытаясь спрятать слова в однообразном грохоте аккорда. – Вы же знаете, ваше величество. Я всегда останусь вашим верноподданным. Мелодия оборвалась. Навзрыд грянули вмятые подряд клавиши. Пальцы Алексея тоже неловко скользнули вбок – он не удержался на ногах, когда императору вздумалось дернуть его за ворот. Больно зацепившись коленом за угол бакентки, Алексей рухнул на пол. Замер, не смея дышать. – Вот это-то ты, кажется, и начал забывать. – Необузданный гнев во взгляде императора так и не вернулся – только сталь, лед и едкое разочарование. – Ты мой подданный. Не моей жены. Не моего сына. Не моей, черт возьми, бывшей подруги. Захваченный в горсть шейный платок затянулся, давя на кадык. Алексей поборол приступ дурноты. – Я знаю, ваше величество. – Ну так напоминай себе это почаще, раз знаешь, – разок тряхнув его, рука разжалась, но Алексей не рискнул подниматься с колен. – По справедливости мне следовало бы вышвырнуть тебя вон. Я так не поступлю, но это твое последнее предупреждение, – глаза императора обжигали холодом. – Ты не особенный. У меня нет особенных. Еще одна такая выходка – и отправишься ко всем чертям, как отправился бы любой другой. Ты меня понял? Алексей тяжело сглотнул. Стужа в глазах императора вдруг напомнила ему о далеком зимнем дне и конной прогулке по заснеженным улицам. «Оружие на то и оружие, чтобы жизнь хозяину спасать, а как износится, пойти на переплавку». – Да, ваше величество. – Свободен. Алексей поднялся, поклонился и быстро зашагал к двери. На пороге столкнулся с Куракиным. Посторонился, пропуская его. Вышел. В спину долетел шелест бумаги и отрывистое: – Что это? – Прошение об отставке, ваше величество. – Зачем же тебе выходить в отставку? – в голосе императора мелькнуло откровенное веселье. – Ты же и так ничего не делаешь. Закрывая дверь, Алексей мельком увидел тусклое лицо бриллиантового князя. Уловил последнее, сдержанное: – Я думаю, чтобы избежать недоразумений, мне стоит пока вернуться в свое имение. И поспешил прочь. Алексей вернулся в штаб и снова сел за работу, ни словом, ни жестом не выдавая окружающим, что что-то произошло. Какие-то слухи уже поползли – во дворце они распространялись, как лесной пожар, – но если в штабе надеялись на объявление о его отставке, придется им подождать еще немного. Алексей в упор не помнил, когда успел положить или выронить где-то стопку отчетов, так что остаток дня убил, составляя их заново. К вечеру накопилась внушительная кипа новых прошений, и Алексей сразу же перешел к ней, вынося резолюцию за резолюцией, пока в глазах не зарябило от усталости. Штаб опустел, остались только дежурные офицеры, готовые подскочить по сигналу тревоги. Алексей пробурчал невнятное прощание и направился к лестницам в свои комнаты. Усталость забила голову ватой, глуша мысли. Алексей надеялся только, что сегодня ему ничего не приснится. Он толкнул дверь и замер. В кресле, напротив зажженного камина, сидел Александр, грея руки вблизи рыжих языков пламени. Натоплено было так, что Алексей за секунду взмок. – Середина лета, – заметил он и закрыл дверь. Александр бледно улыбнулся. – Извини, никак не мог согреться. – Значит, простыли. – Алексей подошел к окнам и настежь распахнул створки, впуская внутрь влажную прохладу. – Вот охота же вам по сырым казематам шастать. Там и воспаление легких получить недолго. – Тут он бросил взгляд на часы. Половина первого. Батюшки… – Да сколько же вы тут сидите? – М-м… С семи, кажется. Я думал, ты раньше возвращаешься. – Почему же вы за мной не послали? Александр не ответил. Отсветы пламени подкрашивали голубую радужку его глаз золотым. – Матушка хотела, чтобы я передал… – Не надо, – быстро сказал Алексей. – Но… Он яростно потер виски. – Что сделано, то сделано. Незачем больше об этом говорить. – Ты злишься? Вопрос так его огорошил, что Алексей не сразу нашелся с ответом. – Злюсь? На кого? Александр прищурился. – На ее величество. Или на его величество. Или на них обоих. Алексей едва поверил своим ушам. – Нет, конечно! Как я могу… Да с чего бы? Злился он обычно легко, но то, что предполагал Александр, было немыслимо. Алексей вгляделся в его лицо, пытаясь понять, нет ли здесь какой подоплеки, но нет – тот, как всегда, был искренен. – А я бы, наверное, злился. – Нет, не злились бы, – возразил Алексей. – Вы не злились бы, потому что слишком благородны, а я не злюсь, потому что сам виноват. Это вышло бы горько, останься у него силы для горечи. Александр потряс головой. – Что значит «сам виноват»? Я говорил матушке, что она не должна тебя просить, потому что ты не можешь отказаться. И его величество не должен был тебя за это ругать. Это как винить человека за то, что тот не смог удержать рушащийся на него потолок. Алексей покачал головой. Слова Александра болезненно перекликались с одним из последних разговоров с Нелидовой. «Так не занимайтесь. Вы ведь служите императору, а не его жене». Тогда Алексей с ней спорил. Теперь – во рту встал неприятный привкус. Он понимал, почему Александр это говорит: хочет утешить и не может найти способа лучше, чем заверить, что Алексей ни в чем не виноват. Вот только ему это не нужно. Оружие он, которое служит хозяину лишь до тех пор, пока полезно, или нет, но право на свои ошибки он за собой оставит. Чтобы не ввязываться в бессмысленный спор, Алексей перевел тему на то единственное, что еще не давало ему покоя в этой истории: – Но как вышло, что письмо вообще попало к его величеству? Александр помрачнел. – Я не знаю. Похоже, что граф Пален по личной инициативе взялся отслеживать твою переписку. Зачем ему это нужно, ума не приложу. Что ж тут неясного? До этого дня они втроем с Кутайсовым делили неограниченное доверие императора. А в придворных играх, как и во всех азартных, чем больше заберешь у других, тем больше достанется тебе. В новое царствование изменилось многое, но не это. Алексей со вздохом подхватил со стола тяжелый кувшин и плеснул воды в камин. Зашипели угли, густой дым потянулся к раскрытым окнам. – Идите спать, Александр Павлович. Если простыли, вам нужно набираться сил. На прощание Александр крепко сжал его руку. – Ты сказал, что все будет хорошо, помнишь? – Да, – ответил Алексей без выражения. – Да, конечно, будет. «Даже если сейчас мне чертовски хочется разбить этот кувшин об свою голову». Сизый туман стелился над болотистой местностью, цепляясь за дремучие заросли. Широкая река мрачно журчала в аккомпанемент хлюпающей под ногами трясине. Светало, но безрадостный рассвет не принес ни пения ранних пташек, ни избавления от демонов – по крайней мере, не сразу. Тьма уходила из гнилостного воздуха неохотно, цепляясь за каждый дюйм, за каждую секунду. – Ну и местечко, – заметил он, кутаясь в плащ. – Мне кажется, вся тьма, какая была на шведских землях, скопилась здесь. – Ну а теперь здесь будет копиться вся тьма, какая есть на русских, – жизнерадостно объявил Петр. – И я раздавлю ее своим сапогом. – Или она раздавит нас. – Пусть приходит. – Петр расправил широкие плечи. – Сегодня я заложил первый камень новой крепости. Если понадобится, я хоть на хребте дьявола свой Парадиз отстрою. Разить – так в самое сердце. Только так победить и можно. Петр снова был полон огня такого яркого, что даже туман, норовящий запутаться в складках его плаща, отступал перед этим ослепительным сиянием. Любуясь этим светом, он почти мог забыть то, что произошло у стен Новодевичьего монастыря. Они победили. И победят снова. Может быть, на гнилостном болоте вырастет самый прекрасный, самый величественный из городов. Город на хребте дьявола. Город на костях. Рай.