Читаем Тирания ценностей онлайн бесплатно
Третье, исправленное издание. С послесловием Кристофа Шёнбергера, издательство Дункер унд Хумблот Ферлаг, Берлин, 2011 г.
Сокращенный перевод с немецкого (исключены примечания и указания источников).
Первое издание: 1967 г., второе издание 1979 г.
О книге:
«Карл Шмитт был человеком полемического трактата, вызывающей на спор статьи, памфлета. Свою истинную литературную форму он находил в том, что французы называют brûlot: зажигательный текст, буквально «брандер», т.е. корабль, нагруженный легковоспламеняющимся материалом, предназначенный для сожжения кораблей противника. Таким brûlot является его работа о «тирании ценностей». Уже в ее заголовке содержится весь тезис. Ценности не могут дать твердую основу обществу и его праву, скорее они обостряют его проблемы. Особенно тогда, когда от них ожидают того, что они обоснуют общность, ценности воздействуют разрушительно. […] Таким образом Шмитт отчитывает молодую Федеративную Республику, в которой после глубокой неуверенности вследствие национал-социализма и войны так охотно и так много на ссылались на ценности. И чем яснее становится его центральный тезис, тем больше дополнительных вопросов возникает у читателя. На каком уровне аргументации, собственно, мыслит Шмитт? Идет ли речь о политической философии, об общей этике или о конституционном праве и юрисдикции конституционных судов? Сам Шмитт намекает на ответ, когда говорит «о размышлениях юриста о философии ценностей». […] Его текст с самого начала выбирает сложное промежуточное положение между философией и юриспруденцией. Автор хочет сказать что-то философам и юристам, но при этом, однако, рискует разочаровать и тех и других». (Из послесловия Кристофа Шёнбергера)
С О Д Е Р Ж А Н И Е
«Тирания ценностей» Карла Шмитта была впервые опубликована в 1960 году в форме частного издания тиражом 200 экземпляров, без указания издательства, только с отметкой типографии W. Kohlhammer GmbH, Stuttgart 1960.
(Частное издание – издание по заказу конкретного лица очень малым тиражом, нечто аналогичное нашему «самиздату», однако обычно его печатают частным образом не по цензурным соображениям, а лишь потому, что оно изначально предназначается не для широкой продажи, а только для небольшого круга читателей – прим. перев.)
Первое переработанное и дополненное издание, которое помимо текста частного издания содержит введение и семь пронумерованных римскими цифрами частей, вышло в сборнике «Секуляризация и утопия. Эбрахские исследования. К шестидесятипятилетию со дня рождения Эрнста Форстхоффа», W. Kohlhammer, Stuttgart/Berlin/Köln/Mainz, 1967, стр. 37-62.
Второе издание, которое содержало текст первого издания, появилось в сборнике «Карл Шмитт, Эберхард Юнгель, Зепп Шельц. Тирания ценностей», вышедшем под редакцией Зеппа Шельца в издательстве Lutherisches Verlagshaus, Гамбург 1979, стр. 9-41.
Нынешнее третье издание содержит текст первого издания, из второго издания в него были включены немногочисленные исправления, которые автор внес в свой авторский экземпляр, сохранившийся в наследии Карла Шмитта, земельный архив земли Северный Рейн-Вестфалия, отделение Рейнланд, опись RW 65-29124. Имеющиеся в том же экземпляре комментарии автора, не являющиеся исправлениями текста, в это издание не были включены.
В том месте, где Карл Шмитт упоминает о широком распространении частного издания, он имеет в виду статью Карла Лёвита «Макс Вебер и Карл Шмитт» в газете «Франкфуртер Альгемайне Цайтунг» от 27.6.1964 (рубрика «Картины и времена»), в которой в виде длинной цитаты приводятся последние семь строк абзаца на стр. 39/40 о борьбе ценностей, включенные в полемическую дискуссию Лёвита и Шмитта.
Редакторские дополнения вставлены в [прямоугольные] скобки.
Герд Гислер
Опубликованные здесь размышления юриста относятся к дискуссии о «Добродетели и ценности в учении о государстве», которая состоялась в связи с докладом профессора Эрнста Форстоффа в Эбрахе 23 октября 1959 года. Форстхофф указывал на то, что у добродетели еще было свое место в учении о государстве абсолютного монарха, тогда как система легальности буржуазного правового государства больше не знает, как ей поступать с таким словом и таким понятием как добродетель.
В качестве своего рода замены добродетели предлагается ценность. Еще до Первой мировой войны произошла попытка «реабилитации добродетелей» в философии ценностей (Макс Шелер в 1913 году). После Первой мировой войны понятия и идеи философии ценностей проникли в учение о государстве и конституции Веймарской конституции (1919-1933) и стремились истолковывать конституцию и ее основные права как систему ценностей. Практическое правосудие тогда еще воздерживалось от этого. Только после 1949 года, после Второй мировой войны немецкие суды стали широкомасштабно обосновывать свои решения понятиями философии ценностей.
В практическом отношении речь при этом идет о вполне целенаправленном ином истолковании основных прав граждан, об их так называемом воздействии на третьих лиц и непосредственном гражданско-правовом действии, и об имеющем большие последствия толковании слова «социальный» в ст. 20, 28 Боннского Основного закона от 23 мая 1949 года. Проблема исполнения конституции в правовом государстве встала со всей своей важностью. Форстхофф представил свою позицию в нескольких докладах и статьях, которые теперь вышли собранными в книге «Правовое государство в трансформации. Статьи о конституции 1950-1964 годов». Он окончательно сформулировал суть дела простой и ясной фразой: «У ценности есть своя собственная логика».
Суды Федеративной Республики Германии при истолковании Боннского Основного закона без больших сомнений доверились логике ценностей. Это еще не значит, что логика ценностей у нас получила силу права и закона, когда она на пути через «обязательное искусство сословия», а именно юриспруденцию наивысших немецких судов, превратилась в немецкий вариант judge-made law («закон, сделанный судьей», т.е. прецедентное право – прим. перев.). Западногерманский законодатель, во всяком случае, в этом отношении еще воздерживается. Но находящемуся на государственной службе судье, напротив, необходимо объективное обоснование для его приговоров и решений, и сегодня свои услуги в этом ему предлагают самые разнообразные философии ценностей. Вопрос состоит в том, насколько такое разнообразие способно предоставить желанные, убедительные для всех, объективные обоснования. Вероятно, кто-то из федеральных судей ощущает себя пионером определенной ценности; все же, и у него, возможно, были бы сомнения относительно того, что он действует как пионер сил, властей, целей и интересов, которые появляются у него с некоей визой философии ценностей. Однако он ни в коем случае не может отмахнуться от вопроса о собственной логике ценностей как от спора о словах. Как практически наблюдающий юрист он скоро убедится на опыте, что в решающий момент самые сильные противоречия окончательно разрешаются в форме спора о словах. Как рассуждающий теоретически юрист он понимает различие правовой силы, правового блага и правовой ценности и не отмахивается от этого различия как от незначительного нюансирования. Как знакомый с историей права юрист он знает, что собственность сначала была только вещью (res mea est), потом стала вещным «правом на вещь» и теперь должна превратиться в чистую ценность.
Также законодатель, нормы которого, как правило, должны устанавливать предсказуемые границы для простора свободной логики ценностей, может в своем официальном языке стать жертвой словаря одной из многих философий ценностей. Так, например, обоснование проекта «Закона о новом урегулировании гражданско-правовой защиты личности и достоинства» дословно начинается с такой фразы:
«В свободной демократии достоинство человека является наивысшей ценностью. Оно неприкосновенно». Но она, ценность, остается открытой.
Вероятно, в такой манере говорить проявляется нечто очень простое и актуальное: множественное, т.е. чрезмерно плюралистическое, интегрирующееся из многочисленных гетерогенных групп общество должно превратить адекватную ему публичность в полигон для демонстраций логики ценностей. Групповые интересы тогда выступают как ценности, превращая важные правовые категории в значения какой-либо адекватной им системы ценностей. Превращение в ценность (стоимость), «применение» (пользование ценностью), делает несоизмеримое соизмеримым. Совершенно несвязанные друг с другом блага, цели, идеалы и интересы, например, христианских церквей, социалистических профсоюзов, союзов фермеров, врачей, жертв, инвалидов и изгнанных, многодетных семей и т.д. и т.п. становятся вследствие этого сравнимыми и способными к компромиссу, так что при распределении общественного продукта можно рассчитать квоту. В этом есть хороший смысл до тех пор, пока люди все еще осознают специфические особенности понятия ценности и ищут конкретный смысл этого понятия там, где ему место, в области экономики.
Сегодня превращение в ценность, общее применение, происходит во всех областях нашего социального существования и проявляется вплоть до официального языка наивысших сфер. Переводы социальной энциклики Папы Римского Иоанна XXIII «Mater et Magistra» от 15 мая 1961 года показывают это. Здесь латинское слово «Bonum» (добро, благо) было переведено на итальянский язык как «valore», а на немецкий как «Wert» (ценность, стоимость). Эту трансформацию языка часто оправдывают тем, что латинские термины, мол, больше не могут угнаться за темпом современного индустриально-технического развития. В декларации Второго Ватиканского собора об «Отношении церкви к нехристианским религиям» от 28 октября 1965 года упомянуты, однако – после «bona spiritualia et moralia» – также «valores socio-culturales», которые есть также у верующих нехристианских религий и которые следует сохранять, признавать и содействовать им.
На самом деле латинское слово «valor» гораздо сильнее сохранило значение силы, мужества и добродетели (в смысле «virtus») в романских языках, чем немецкое слово «Wert» – «ценность». У «valeurs» в живописи и музыке есть их эстетический смысл; здесь они также могут быть «освобождены», т.е. стать абсолютными, как чистый, больше не связанный с носителем цвет или больше не привязанная к словам музыка. В немецком языке сто лет быстрой индустриализации сделали ценность, по сути, экономической категорией – стоимостью.
Для всеобщего сознания сегодня ценность настолько экономизирована и коммерциализирована, что это пропитывание (экономикой и коммерцией – прим. перев.) уже больше нельзя отменить и повернуть вспять, тем более в эпоху промышленного прогресса, растущего богатства и постоянного перераспределения. Научное учение о ценности (вернее, уже о стоимости) относится к экономическим наукам. Там логика ценностей на своем месте. Это проявляется в праве возмещения убытков. Принцип возмещения основывается, как говорит Лоренц фон Штайн, «на разделении блага и ценности, которое возможно только с понятиями национальной экономики». Экономика, рынок и биржа стали, таким образом, почвой всего того, что специфически называют ценностью (стоимостью). На этой экономической почве все, даже самые высокие внеэкономические «ценности» считаются только надстройкой, на которую распространяется закон почвы. «Superficies solo cedit» («строение следует за землей»). Это не «марксизм», а только действительность, на которую марксизм может с успехом опираться.
Непреодолимая экономизация – это отнюдь не только последствие или только сопутствующее явление капитализма, который превратил все, также человеческий труд, в товар, стоимость и цену, для которого деньги являются «универсальной и самоучрежденной стоимостью, присвоенной всем вещам» (Маркс), и который лишает все остальное, человека и природу, их «первоначальной ценности». Полностью антикапиталистическая рабочая философия работает в том же самом направлении, когда она дословно воспринимает капитализм с его собственной логикой и доводит ее до конца. С трудом человека нельзя обращаться как с товаром. Хорошо. Но что получится, если вместо этого обращаться с ним как с ценностью, чтобы увеличить его цену? Только труд создает настоящую ценность. Хорошо. Если это так, то ценность, все же, первоначально относится к экономической области, и там ее земля и ее родина, если здесь вообще еще можно говорить о земле и родине, не превращая при этом также землю и родину в ценность и товар.
И еще даже одно только такое слово как прибавочная стоимость! При индустриально-техническом развитии прибавочная стоимость принимает фантастические масштабы. Общественный продукт растет из года в год. Кто же теперь является истинным создателем этой чудовищно растущей, выходящей абсолютно за все пределы прибавочной стоимости? Кто может записать себе в заслугу то, что он создал это беспредельное богатство и был адекватно-каузальной причиной этого ряда экономических чудес? Если сказать конкретно: Кто является легитимным распределителем общественного продукта, и кто конкретно оценивает квоты? Все такие вопросы, пожалуй, первоначально все же нужно ставить именно в качестве экономических вопросов, до тех пор, пока здесь спрашивают о ценности (стоимости).
