Читаем Тирания мух онлайн бесплатно

La tirania de las moscas

Elaine Vilar Madruga

Мухи говорят с нами. Мы живем в стране мух. Они летают вокруг нас. Мухи роятся словно мысли, роятся и жужжат, жужжат, жужжат над головой Калии. Ей, как всегда, все равно — она увлечена рисованием слона. Это анатомически точное изображение — больше чем плод летней жары и скуки. Калия не поднимает взгляда. Большая муха садится ей на лоб и начинает беспорядочно ползать по дорожке среди пор, волосков и пота, шевеля своими крылышками и обчищая их. Она выбрала отличное место, откуда все видно: можно полюбоваться рисунком, его художественным исполнением и дать ему критическую оценку. К примеру, муха могла бы сказать, что нарисованный слон — невероятно реалистичное изображение толстокожего оригинала. Муха сказала бы, что слон на бумаге совершенен, настолько, что кажется живым. Муха могла бы задаться вопросом, не поднимется ли через мгновение невидимый занавес перед рисунком Калии, и это станет последним мановением, по воле которого слон обретет дыхание и превратится в реальное существо. Муха мечтает опуститься на огромную серую тушу слона. На эту прекрасную тушу, пахнущую навозом.

Муха терпеливо ждет на лбу Калии.

Нужно лишь научиться ждать.

Видят ли мухи рисунки во сне?

Мы — видим.

Ей всего три года. Нет, я не о мухе — мухи бесконечно моложе моей сестры.

Никто не помнит, когда она начала рисовать. По прошествии стольких лет мы все уверены, что Калия родилась с кистью в руках и написала свою первую акварель с помощью крови, околоплодных вод и слизистой пробки. Полагаю, она запомнила какой-то анатомически точный рисунок во время своего путешествия по родовому каналу и с тех пор ни на минуту не остановилась, постоянно воспроизводя его, как муравьиное гнездо.

Плоды ее творчества, как и у всякого гения, можно было бы изучать на предмет навязчивых идей. Калия рисует только животных. Еще раз повторю (и мухи подтверждают это, проявляя интерес): в данном случае речь идет не о картинке, сделанной неаккуратными толстыми штришками, как обычно получается у детей в ее возрасте, а о чертовски реалистичном изображении. Она начала с насекомых. Больше всего ей нравились муравьи. И пауки. Это был довольно мрачный период: съеденные муравьи и пауки, запечатленные в момент потери какой-нибудь части своего тела, — жертва, переставшая быть живым существом и превратившаяся в объект охоты, пребывающая в лимбе, некоем промежуточном состоянии между удавкой смерти и тающей возможностью свободы.

Потом пришла очередь птиц. В основном воробьев. Причина такого художественного выбора вполне понятна. Единственными птицами, которых Калия видела в своей жизни, были те самые тощие воробьи, все еще находившие силы взлетать, изнуренные голодом и местной жарой; воробьи с сердцем размером с кончик мизинца; воробьи, умирающие от сердечного приступа в саду возле дома. После них выбор Калии пал на обезьян. Обезьяны с толстыми задами. С красно-фиолетовыми задами, испещренными венами. Они привнесли настоящую феерию цвета в рисунки такой сдержанной до сих пор маленькой художницы.

И наконец, мы добрались до сегодняшнего дня — периода слонов. К счастью, Калия еще не интересовалась тем, как выглядят слоновьи гениталии во время течки, уделяя больше внимания их копытам, оттенкам серого в области растяжек и шрамов и мельчайшим волоскам на хоботах.

Хочу пояснить: я не имею ничего против ее таланта. Замечательно, что Калия рисует, но, честное слово, она могла бы делать это и похуже. Это сильно облегчило бы нам жизнь — помогло бы отнестись с большим снисхождением к обезьяньим попам и лапкам пауков. Если бы, по крайней мере, эти попы и лапки не отличались такой натуралистичностью, если бы Калия накорябала обычный домик с солнышком и горами, как все дети, — неровными линиями, вызывающими умиление и указывающими на художественные способности малышки, — было бы просто идеально.

Чертова память! Забыла упомянуть о самом важном, чтобы развеять последние сомнения.

Если вы еще не догадались, моей сестре три года и при этом она не разговаривает. В смысле, не хочет с нами говорить. Ей это кажется неинтересным. Открывать рот и облекать воздух из легких в слова ей скучно, а Калия не любит заниматься скучными вещами. В чем-то моя сестра действительно достойна восхищения. Она не тратит время. Даже на свою семью. Даже на мух, которые продолжают по ней ползать. Калия невероятно терпелива и никогда не смахивает их. Калия — идеальная страна для мух.

Я пропустила кое-то еще. Все время забываю.

Я не сказала о страхе.

Но лучше обо всем по порядку.

Дело не в том, что Калия идеально рисует животных, очень реалистичных, словно они вот-вот сойдут с листа бумаги, обретя высоту, широту и, главное, глубину; словно обезьяны начнут спариваться прямо на ваших глазах, воробьи — умирать от разрыва сердца величиной с кончик мизинца, пауки — убивать, а слоны — жевать сухую траву.

Дело не в молчании моей сестры, не в ее нежелании ставить нас выше мух или признавать более интеллектуально развитыми, чем насекомые, — для Калии мы все едины.

Думаю, именно здесь проблема становится по-настоящему серьезной.

В том, что мы для нее невидимки, есть что-то страшное.

И страх этот таится в ее глазах.

Калия управляет нами. Если в какой-то момент она снисходит до того, чтобы обратить на нас самую толику внимания, значит, что-то происходит.

Что-то очень плохое.

И тогда Калии становится плохо — это сразу заметно. Она чешет бровь, моргает, разжимает зубы и перестает потеть. Мухи больше не садятся на нее. Черт побери, а ведь они понимают, что место под названием Калия стало опасным. В общем, беги, если заметишь, что насекомые так себя ведут, и это правда. Не произноси ни слова, когда мухи перестают жужжать. Нет, черт, только не это! Мухи умные, и вот Калия открывает рот. О боже, если она произнесет наши имена, боже, если начнет рисовать бабочек, пожалуйста, только не бабочек, нет, пусть и дальше рисует своих слонов, обезьяньи зады, какие же они красивые, эти воспаленные попы обезьян, какие гиперреалистичные, но только не бабочек, умоляю, — мы все знаем, что взмах крыльев бабочки на белом листе бумаги сулит нам большую опасность.

Если Калия начнет рисовать бабочек, нам конец.

Не знаю уж, семейное ли это предание или городская легенда, да и не имеет значения. С уверенностью можно сказать лишь то, что все мы видим в Калии бомбу замедленного действия.

Не исключено, что наша семья не заслуживает спасения, — моя мама часто произносит эту фразу из книг по домашней психологии, и, скорее всего, она права. Да, мы не самые милые люди на свете. Если бы мы ими были, мухи садились бы куда угодно, только не на нас; мы же постоянно покрыты мухами — мама, папа, Калеб, Калия и я. Пытаясь найти этому объяснение, папа винит климат, в котором мы живем, однако на самом деле мы понимаем, что он обманывается: мух притягивает пот, они им питаются — сладкии пот или мертвая плоть, все равно, правда уже не имеет значения.

Все семьи устроены по-разному, и у каждой свои странности, но наша с легкостью взяла бы золото на олимпийских соревнованиях среди неблагополучных семей.

Сразу понятно, зачем больные мухи садятся на Калеба. Они на нем умирают. И падают на землю, как темные кляксы с иссохшими крылышками. Калеб их собирает — единственное, что он умеет делать хорошо. Мухи преследуют моего брата и умирают, едва к нему прикоснувшись. Он — ходячая могила, и ему это нравится, потому что так его жизнь обретает смысл.

Я — первый всход зла. Я имею в виду, самый старший. Не хочу никого вводить в заблуждение. Лучше начну сначала. Сложно говорить о себе в первом лице, рассказывая собственную историю.

Я не всегда была старшей сестрой.

До того как на свет появились Калеб и Калия, я была просто Касандрой.

— Сколько тебе лет, Касандра?

— Семь, мама.

— Здесь я не твоя мама, ты помнишь об этом?

— Да, мама.

— Я твой терапевт и хочу тебе помочь. Ты меня поняла, Касандра? Это как игра, очень интересная игра. Давай, представь, что ты меня не знаешь.

— Хорошо, мама.

— Говоришь, тебе семь лет. Ты кажешься старше. Ты очень высокая. Расскажи, почему ты грустишь.

— Я не грущу.

— Точно?

— Да.

— Мне кажется, это не так. Подумай хорошенько. Тебе грустно, Касандра?

— Не знаю.

— Тогда почему ты плачешь?

— Потому что она сломалась.

— Но не только поэтому. Случилось что-то еще, я же вижу. Дай догадаюсь… Может, ты скучаешь по папе? Плачешь, потому что он редко бывает дома? Ты должна понимать. Ты же большая девочка, Касандра. Тебе семь лет, правда? Ты уже не малышка и знаешь, что папа очень важный человек в нашей стране.

— Мне это сказал Усатый.

— Какой еще усатый, Касандра?

— Дедушка, который берет меня на руки. Ну, Усатый дедушка. Папе он очень нравится.

— Больше никогда так не говори! Ты поняла меня, Касандра?

— Как?

— То, что ты только что сказала, — очень плохо, Касандра! И очень опасно! Папу могут наказать, если узнают, как ты называешь…

— Усатого дедушку?

— Нашего правителя!.. Касандра, ты специально, что ли?

— Нет, мама.

— Сейчас я не мама, а твой терапевт.

— А ты можешь меня наказать, если ты не моя мама?

— Послушай. Посмотри мне в глаза, Касандра, это важно. Поклянись, что ты никогда больше не скажешь «Усатый дедушка».

— Хорошо.

— Если кто-нибудь узнает, как ты его называешь, у твоего отца отнимут все медали. И бог знает, какие еще напасти нас ждут! Не забывай, что у этого дома есть уши!

— Мне не нравятся папины медали. Они колются.

— Хочешь, чтобы твой папа перестал быть важным человеком? Чтобы он плакал?

— Не знаю.

— Подумай как следует, прежде чем отвечать.

— Плакать нехорошо.

— Очень нехорошо! И по твоей вине именно это произойдет с папой!

— Но Усатый дедушка меня любит. Он сам мне так сказал.

— Касандра!

— Усатый дедушка дарит мне куклы на день рождения.

— Если хочешь и дальше получать куклы в подарок, научись его звать по-другому.

— Как?

— Лидер!

— Усатый лидер!

— Ты просто испорченная девчонка!

— А ты не моя мама!

— Конечно же, я твоя мама… и твой терапевт. Знаешь, что случается с такими плохими детьми, как ты, Касандра? Их ругают и наказывают… Твоему папе сейчас приходится стараться как никогда прежде. Он заслужил каждую из своих медалей, но день за днем, Касандра, он снова и снова должен доказывать свою преданность нашему Лидеру. Иначе ты останешься без кукол. Поняла меня?

— Да.

— А теперь ты почему плачешь?

— Потому что папина фотокамера сломалась!

— Папа — важный человек, единственное, что ему нужно, — чтобы более важные люди о нем помнили. Все очень просто. Папа — герой. На, вытри лицо.

— Не хочу.

— Вытри слезы. Хочешь мне что-то рассказать?

— Когда какая-то вещь ломается, она умирает? — Когда как. Если совсем ломается, то да.

— Папа сказал, что его фотокамера больше не работает. А человек может сломаться так же, как фотокамера?

— Кто тебе об этом сказал?

— Усатый дедушка.

— Касандра! Опять?!

— Он сказал, что на папиной работе люди, как муравьи, появляются, заходят внутрь и потом ломаются.

Замолчи, Касандра, и забудь об этом. Когда наш Лидер говорит такое, об этом надо сразу же забывать. Не стоит вспоминать о неприятных вещах, которые нас не касаются. Лучше сменим тему… Я не смогу тебе помочь, если ты не будешь со мной откровенна. Давай поговорим о твоих проблемах, а не о проблемах твоего отца. Поговорим о Калебе. Ты любишь своего брата?

— Из-за него умер кролик.

— Кролик болел — у него был рак.

— Он умер возле Калеба. Поднял уши и больше не прыгал.

— Почему ты не любишь своего брата?

— И черепашка! Черепашка тоже умерла!

— Калеб в этом не виноват.

— Он дотронулся до нее, и все… Черепашка больше не высовывала голову.

— Касандра, черепашка была уже старая.

— Не хочу к нему подходить. Вокруг Калеба все время те, кто скоро умрет.

— У тебя хорошее воображение, и это неплохо, наоборот, даже может пригодиться в жизни. Но иногда ты слишком фантазируешь. Пойми, все, что слишком, — нехорошо. Хочешь что-нибудь нарисовать?

— Не знаю.

— Нарисуй свою семью, хочешь?

— Можно я нарисую и папину сломанную фотокамеру?

— Если пожелаешь, Касандра. Почему ты хочешь, чтобы фотокамера была на твоем рисунке?

— Она моя лучшая подруга.

— Серьезно? Фотокамера — твоя воображаемая подруга?

— Нет, но я надеялась, что, когда вырасту, мы поженимся.

— Ты и фотокамера?

— Да, но этого не будет, потому что она умерла.

В то время невозможно было выйти на улицу без присмотра, так, чтобы в пристальном взгляде отца не отражалось расстояние от двери до кромки тротуара. Папа подсчитывал, сколько раз сумел избежать возможной смерти, будь то выстрел в спину, бомба, закопанная в мокрый гравий в саду, или яд в пицце. Враги. Виновные. Паранойя. Типичная паранойя важного человека.

В то время, воспоминания о котором у Калеба и Касандры становились все более размытыми, каждое воскресенье отец водил их в зоопарк. Калии, естественно, еще не существовало на свете, и тем лучше для нее, потому что животные там не были анатомически безупречными, а скорее выглядели издалека как пятна, неясные фигуры с хоботами и лапами, обманчивыми образами, словно в игре «соедини все точки и угадай фигуру». Животные казались забавными кляксами, а бабочки были всего лишь бабочками, а не предвестниками смерти, не роковым знаком на белом листе. Все знают, что однажды их сестра Художница нарисует бабочек и тогда у нее возникнет навязчивая мысль о том, что пришло время возмездия.

Калеб помнил эти прогулки в зоопарк и помнил свое чувство любви к отцу, который тогда еще не был так стар и носил свои медали на мундире даже по воскресеньям. Эти награды распахивали любые двери, даже самые непроницаемые, в том числе и решетки в зоопарке, установленные в качестве четкой границы между высшими животными, победившими в эволюционной борьбе, и проигравшими. Медали отца не были красивыми, но Калеб уже понимал, какие возможности они открывали.

Для Касандры, казалось, жизненно необходимо было находиться в непосредственном контакте с объективом камеры «Кодак», которую папа разрешил ей взять с собой в тот день. Она вздыхала и сжимала объектив, и Калеб представлял, как в какой-то момент она наконец вдавит его в платье и объектив исчезнет в ее животе, проделав в нем круглое отверстие, и тогда Касандра сможет автоматически выдавать фотографии через рот. Девочка поглаживала объектив пальцами, оставляя на нем следы липкого пота, вызванного жарой нескончаемого лета. Глупая девчонка! Если бы папа это заметил, он бы отнял у нее камеру навсегда, потому что уже говорил ей, какой это хрупкий аппарат, в какой чистоте нужно содержать объектив, чтобы фото получались идеальными, и только после просьб и обещаний Касандры он уступил девочке, позволив взять камеру на какое-то время.