Читаем Типография «Верден» онлайн бесплатно
Долой воров!
Этот воинственный клич вырвался из самой глубины души Вандреса. Дело было в обманчивом феврале этого года. Он знал, о чем говорил: он ненавидел воров. «Это они довели нас до такого состояния».
Я любил Вандреса. Он был пылким и искренним. Его горячность и искренность просто ошиблись направлением, вот и все. Он полушутя называл меня «большевиком», но только полушутя. Он знал, что я не состою в «партии» и что никогда не стану членом какой-либо партии. Но дальше всего я был от той, в которой состоял он, — по его мнению, единственно честной, единственной партии, в которой любили порядок и родину. Правда, он сильно недолюбливал и «типов из „Аксьон франсез“», мастеров переворачивать все вверх дном. О, он, конечно, тоже стоял за переворот, но за переворот, не нарушающий порядка и направленный против воров.
— Да где же они, ваши пресловутые воры? — спрашивал я.
— Ну, знаете! — сердился он, глядя на меня округлившимися от возмущения глазами.
— А ну-ка, прочтите, — настаивал я, — прочтите, что на днях написал один мой приятель: «А почему бы не устроить демонстрацию на Восточном вокзале и не сжечь, крича „долой убийц!“, старые деревянные вагоны, в которых сотнями гибнут пассажиры только потому, что компании выплата по страхованию обходится дешевле, чем постройка новых вагонов?»
— О, — протестовал Вандрес, — сжигать вагоны, которые еще могут служить!
Он был весь в этих словах, мой Вандрес; его маленькая типография, забитая абсолютно бесполезными вещами, представляла забавное зрелище — тут были какие-то старые клише, старые ключи, пепельницы-рекламы, старые гайки и даже старый манометр бог весть от какого котла; все это он никак не мог решиться выбросить: «а вдруг что-нибудь понадобится».
Таким образом, Вандрес в 1924 году стал сам себе хозяином и окрестил типографию славным именем Вердена. О, это было скромное предприятие; там принимали заказы только на мелочь: извещения, штампы на бланках, проспекты… Маленькая автоматическая машина, пресс с педалью и забавный старый ручной пресс. Из-за него-то я и посещал типографию: на нем делались корректурные оттиски моих книг.
Хозяин, пусть даже скромного предприятия, — все же хозяин. Вандрес очень дорожил этим. Вот, без сомнения, почему он так шумел и кричал «долой воров!» в знак протеста против налогов. А они стали непосильными из-за того, что евреи жиреют, масоны воруют, а «большевики» саботируют.
Он, впрочем, строго различал эти категории, как и людей, в них состоящих. Так, например, его помощник был и евреем, и масонам, и антифашистом, что совершенно не мешало Вандресу высоко ценить его, несмотря на этот тройной недостаток. «Есть среди них и приличные люди!» — говаривал он. Таким и был этот помощник — невысокий паренек из Бриансона, горячий, живой, работящий и ловкий, тоже прошедший через Верден. После войны он откупил у своего родственника маленькую типографию в городке Пиньероле в Пьемонте. Фашизм выгнал его оттуда, и тогда его взял на работу Вандрес — тоже в память о Вердене. Раза три в неделю Вандрес и Дакоста крепко ругались из-за Муссолини, после чего отправлялись пропустить стаканчик на улицу Кампань-Премьер. Они души не чаяли друг в друге.
Дела чуть было не обернулись плохо в тридцать шестом году. Из солидарности Дакоста считал себя обязанным участвовать в забастовке. Он предупредил своего патрона, заверив, что в следующие недели отработает в сверхурочное время, чтобы возместить ему понесенные убытки. Вандрес шумел и грозился прогнать его. «Если бы бастовали хозяева, ты бы участвовал в забастовке, правда? — сказал Дакоста. — Даже если бы я угрожал тебе уходом». Вандрес продолжал ругаться, но уже для проформы; довод убедил его. Он был весьма чувствителен к справедливости.
Мюнхенский кризис вызвал в типографии острые разногласия. «Это позор, сущий позор», — говорил Дакоста, и его тонкие губы дрожали под коротко остриженными усиками, а черные глаза затуманивались. «Ну, ну, надо быть беспристрастным, — говорил Вандрес, — что было делать, если чехи дурно обращалась с судетскими немцами? Он не так уж неправ, Гитлер». — «А разве в Германии не обращаются дурно с евреями? Делается для них что-нибудь?» — сдерживав бешенство, спрашивал Дакоста. «Надо еще проверить, — говорил Вандрес. — Все это коммунистическая пропаганда», — «А с Судетами — не пропаганда? Смотри, хозяин, попомни мои слова: с этими уступками мы слишком далеко зайдем. Через три года мы окажемся в полной кабале». — «В кабале! — гремел Вандрес. — В кабале! Разве мы уже не в полной кабале у евреев и масонов?» За этим следовало напряженное молчание, Помощник — еврей и масон — с мягкой иронией смотрел на своего патрона. Вандресу становилось не по себе, он начинал рыться в карманах в поисках заведомо отсутствующей трубки, теребить маленькие круглые очки на своем розовом носике, его толстые губы шевелились под порыжевшими от табака усами…
Началась война. И Вандресу и Дакосте было за сорок. Их мобилизовали в рабочие роты. У меня были знакомые в Первом бюро; по просьбе Вандреса, я вмешался, и в апреле сорокового года они оказались вместе. Их рота работала в Компьенском лесу. Дакоста был сержантом, а Вандрес только капралом — им это казалось смешным.
Когда в июне фрицы стали угрожать Компьену, роту послали валить деревья поперек дороги, между Круа-Сент-Уан и Вербери. К вечеру стало слышно, как по правому берегу Уазы, а также по дороге № 332 в лесу проходят бронетанковые части, в то время как авиация обстреливает перекресток у Водрампона. Они поспешили в Сен-Совер, где были расквартированы, но там уже никого не оказалось: капитан удрал на своей машине вместе с двумя лейтенантами.
«Сволочи, — сказал Дакоста. — Вот они, твои „избранные“, — обратился он к Вандресу, — советник страхового общества, торговец ликерами и ветрогон из кадровых. Доблестные патриоты, нечего сказать!» — «Зачем обобщать, — ответил расстроенный Вандрес, — и потом не известно, может, им было приказано». Как бы там ни было, Дакоста взял на себя командование брошенной ротой и стал отступать. Они едва спаслись от немецких танков в Санлисе, попали в ловушку в Даммартене, из которой выбрались благодаря ночной темноте, перешли Марну у плотины Трильбарду и благополучно добрались до Питивье. Не считая нескольких неповоротливых бородачей лет под пятьдесят, свалившихся от усталости в канаву и попавших в плен, Дакоста довел всю роту в полном порядке до Жиена. Переправляясь через Луару, они понесли небольшие потери, кроме того, ночью между Буржем и Монлюсоном сдалось одно отделение второго взвода, которым командовал старый, упавший духом капрал. Тем не менее, когда, выбившись из сил, они добрели, наконец, до Клермона, под командой Дакосты оставалось больше двух третей роты. Он был упомянут в приказе по армии. Генерал Г*** публично поздравил его…
К власти пришел Петен. «Наконец-то», — сказал Вандрес. «А ты не боишься?» — спросил Дакоста. «Чего? — огрызнулся Вандрес. — Он один может нас вывести из этого тупика. Эх, если бы его позвали раньше… Петен — это Верден. А чего ты боишься?» — «Республике капут, — сказал Дакоста. — Что же касается нас, евреев, — теперь заварится каша». Тут Вандрес рассмеялся: «Ну, знаешь, плевал я на евреев, но такие парни, как ты, — это гордость Вердена… Чтобы Старик обидел своих бойцов?! Подлец ты после этого».
Третьего августа утром они были демобилизованы. В тот же вечер для демобилизованных парижан был сформирован специальный состав. Желавшие вернуться в Париж должны были решать сразу: говорили, что немцы потом не допустят индивидуальных возвращений. Дакосту пугало это решение: а вдруг он попадет прямо в лапы фрицам? «С моей фамилией они заграбастают меня уже в Мулене». — «Да брось! — отвечал Вандрес. — Больно им это нужно. Не беспокойся, говорю тебе. Со Стариком ты не подвергаешься никакому риску. Хватит: ты возвращаешься со мной».
И Дакоста вернулся.
Типографию снова открыли, работа мало-помалу наладилась. Все шло хорошо, если не считать, что между патроном и его помощником установились несколько натянутые отношения. Вандрес торжествовал: «Ну, что, как тебе нравится Старик? Видишь, даже фрицы с ним ничего не могут поделать». — «Поезжай, погляди, что делается на востоке и на севере», — отвечал ему Дакоста. «Ерунда», — говорил Вандрес, и споры разгорались.
В конце января к Вандресу явился с визитом какой-то коллега, тоже печатник. На его визитной карточке значилось:
Сначала, как это принято при первом знакомстве, поговорили о том, о сем. Потом Вандрес спросил:
— Значит, ты тоже понюхал пороха в Вердене? (Они обращались друг к другу на «ты», как и полагается между ветеранами Вердена.)
— Да еще как, — ответил Паарс.
— На каком участке?
— Да… в Вердене, в самом городе. — Он подмигнул. — В нестроевой части. Мне подвезло.
— Ах вот как…
Помолчали.
— А что тебя привело ко мне? — спросил Вандрес.
— Вот что, — сказал Паарс. — Кое-кто из ветеранов Вердена считает, что сейчас для нас, печатников, самый подходящий момент отделаться от евреев. Мы собираемся подать петицию в Виши. Ты, разумеется, будешь с нами?
Вандрес ответил не сразу. Он стал рыться в карманах в тщетных поисках трубки. Он перекладывал с места на место старые ключи и гайки и даже старый манометр, как будто все это было неотложным делом. Наконец он сказал, не оборачиваясь:
— Как Маршал, так и я. Полагаю, что не мне диктовать ему, как нужно поступать. Его дело нам указывать, а наше — исполнять. Вот как я думаю.
Он обернулся, прошел за письменный стол и сел. Его толстые губы шевелились под порыжевшими усами.
Он кашлянул.
— Ну а как у тебя в мастерской, все в порядке?
— Как тебе сказать, — ответил Паарс, — видишь ли, у меня с тридцать восьмого года уже нет заведения, и как раз благодаря махинациям одного еврея. Но (он подмигнул) счастья это ему не принесет… Так, значит, договорились? — спросил он, вставая. — Я включаю твое имя.
— Погоди, погоди, — возразил Вандрес. — Мне, разумеется, наплевать на евреев, — но только…
Он снял очки и начал протирать их. Без очков глаза его казались очень маленькими. Снова надел их.
— …в нашем Содружестве ветеранов есть евреи, я их знаю. Это неприятно.
— Если уж им и приходилось спускаться в траншеи, — сказал Паарс, усмехаясь с презрительной гримасой, — то потому только, что они не сумели уклониться. Брось телячьи нежности, старина.
— Да, да, конечно, — ответил Вандрес. И все-таки я лучше подожду. Ведь Маршал…
— Ну что Маршал? Ах да, говорят, он сказал: «Евреи тоже принимали участие в Вердене…» Ты меня смешишь: разве ты предупреждаешь своих клиентов, когда собираешься их надуть? Ну, так решайся же. Даешь ты свою подпись или нет?
— Нет, я не могу ее дать, — сказал Вандрес.
Ладно, — произнес Паарс, — заставить тебя не в моей власти. Ты еще подумай. А мне казалось, что ты не выносишь евреев.
Вандрес быстро и раздраженно возразил:
— Я их действительно не выношу. Но, — добавил он более спокойным тоном, немного колеблясь, — мне просто неприятно… Вот когда Петен нам скажет сам…
— Будь спокоен, долго ждать тебе не придется.
Они перекинулись для приличия еще несколькими малозначащими словами, и гость ушел.
Вандрес долго топтался в своей маленькой конторе. Прежде чем, наконец, войти в мастерскую, он бросил последний взгляд на портрет Маршала в красках, висевший на стене. «Я ненавижу ложь…» Затем он вошел и посмотрел на Дакосту, который печатал извещения на прессе с педалью.
Он повертелся в мастерской, все время продолжая искать в карманах свою мифическую трубку. Его толстые губы шевелились. Он бросал исподтишка взгляды на Дакосту.
Но так и не сказал ему ничего.
Дакоста женился незадолго до начала войны. У него был почти трехлетний сын и полуторагодовалая дочка.
Он жил с семьей в маленькой, залитой солнцем, уютной квартирке, выходившей на Монпарнасское кладбище, на улице Фруадево. По воскресным дням они любили приглашать Вандреса к завтраку. Перед окном у них было нечто вроде маленькой террасы с железными перилами и с полом, покрытым цинковыми листами. В хорошую погоду Вандрес и Дакоста пили на терраске кофе. Оба соглашались, что вид на кладбище совсем не вызывает печали.
Однажды в воскресенье утром, около одиннадцати, когда Вандрес перед уходом брился, к нему позвонили. Это был Паарс.
Пусть Вандрес не беспокоится и продолжает бриться. Он зашел мимоходом, просто немного поболтать. Паарс втиснул свой толстый зад в маленькое кожаное кресло, из которого с одного бока вылезал волос. Он, казалось, не очень хорошо знал, куда девать свои жирные руки. Его багровый двойной подбородок переваливал через крахмальный воротничок, украшенный галстуком, кокетливо повязанным бабочкой. У него были странные глаза: неглубоко посаженные и плохо прикрытые веками, они напоминали глаза камбалы.
— Ну как, — спросил он с усмешкой, — ты по-прежнему объевреен?
Вандрес из-под мыльной пены издал звук: не то ворчание, не то смешок.
— Ну, что я тебе говорил о Маршале? — продолжал Паарс. — Видел ты законы Виши?
— Петен не всегда делает, что ему хочется, — сказал Вандрес, — говорят, он не одобряет эти законы.
— Вздор, — произнес Паарс. — Посмотри на это, узнаешь?
Он показывал на петличку. Вандрес узнал изображение франкского топора.
— Дается не каждому, — проговорил Паарс.
— Ты что же, в начальство попал? — спросил Вандрес.
