Читаем Тётя Mina онлайн бесплатно

Часть первая.

Что это за колодезь такой "глубокая старина"? Каким должен быть срок у предания, чтобы оно стало "глубоким"? Шесть десятков лет — "глубоко"? или не очень? Много? Хватит для определения "старина глубокая"?

Прожить шесть десятков лет в отечестве нашем, ничего не делая — уже за "подвиг тайный" принимать нужно, но кто не разгибает спины "совершая ежедневные трудовые подвиги" — герой явный!

Дни приёма "на грудь" мы называем "праздниками". После прожитых любым способом шести десятков лет делать уже нечего, всему конец, ales, как говорят немцы…

Опять эти немцы, снова они! Куда бы не устремил взгляд — одни они вокруг! Нет немца рядом, но нынешний его Volksваген проезжает по улице и погружает меня в прошлое…

В начале второй части писаний с названием "Polska", поминал беса, неспокойно просидевшего в сознании двенадцать лет. Сидение было "активно-продуктивным": совместно наварганили труд с названием "Прогулки с бесом". Да, это были вольные прогулки, без темы. По принципу: "что кому из нас голову взбредёт — то с моего языка и свалится"! Немного не так: с клавиатуры. Определение не заимствованное, собственное.

Когда, пройдя неплохую школу в писании измышлений, приступил ко второй части с названием Polska, бесу что-то не понравилось, и он оставил меня без вмешательства платных специалистов "по изгнанию нечистой силы". Определение "нечистая сила" имеет много сходства с "незаконными бандитскими формированиями": можно думать, что есть "законные" бандитские формирования.

Причину, по которой бес оставил наедине со второй частью, изложил так:

— Не хочу покидать монастырь! Люб он мне, милое местечко! Вы, пожалуй, катитесь куда угодно, воля ваша, скатертью дорога и эту дорогу вы сами выбрали, а я остаюсь в монастыре! — "квартирант", как понял позже, был или большим патриотом, или "эндемиком". Выяснить, чего больше было намешено в неизвестной сущности со стандартным названием "бес" за время общения не получилось.

Когда стараниями родной авиации сгорела родная изба-келья и нашему семейству "негде было преклонить голову", то бес в такой обузе, как "крыша над головой" не нуждался и мог оставаться на территории монастыря в любой из его сохранившихся частей. Но, повторяю: тогда беса в себе не чувствовал.

"Рабочее" название первой части было такое: "Монастырь", но когда бес покинул меня, то в признательности и в память о квартиранте, совместные труды наши решил назвать по-другому: "Прогулки с бесом". Нужно быть порядочным даже и с бесами: он помогал писать.

Подробно о тётушке, что проживала в одной келье с нами, но через слабую дощатую, оклеенную обоями, стенку. Дополнительная стенка в келье для одной монахини было из раздела "усовершенствование жилого фонда" новыми насельниками монастыря.

Тонкие стенки были великим преимуществом: родные сёстры могли не ходить на "половину", а вести беседы через тонкое препятствие. Бывало, что единоутробные сёстры ссорились, и тонкая стена не была препятствием для излияния "родственных чувств". Когда уставали от милых бесед и подходили к финалу, то с обеих сторон произносились "элементы ненормативной лексики", как сказал бы сейчас любой образованный человек. Что делили родные сёстры — было неведомо, но помню, что тётушка обвиняла мать в "тяжести характера". Это та тётушка, коя не имея своих детей, все сознательные годы переживала за благополучие племянников. Это она заставила отца пойти в услужение к врагам, и об этом изложено в "Прогулках с бесом". В свои сорок три года тётушка совершила большой подвиг для женщин её возраста. Об этом подвиге и пройдёт речь. Рассказ будет пояснением того, куда и с какой целью она исчезла из монастыря в оккупационное лето 1942 года. Из разговоров родителей понял, куда отправилась тётя:

— В Германию понесло! С ума сошла! — что такое "Германия" и для чего туда многих из аборигенов отправляли — не понимал: "высокая политика" имеет право быть не понятой семилетними мальчиками.

Нужно заметить, что мальчиков не полных семи лет и проживавших на оккупированной территории называли "большими дураками".

Только за год до ухода тёти в мир иной, надумал расспросить о том, для чего и зачем она отправилась в ужасное военное время в не менее ужасную и таинственную Германию? В этот раз был настоящим "большим дураком".

Многое тётушка рассказала о жизни в Германии, но к устным рассказам оставила и записи, кои посвятила мне: я был единственным любопытствующим племянником о её пребывании в Германии с 41 по 45 годы. Племянницы не учитываются: о прошлом тётушки они знали, но как применить знания — не представляли.

Запись о чём угодно — уже "документ". Документы бывают как пустяковые, так и важные. Есть и такие, коим присвоен гриф "совершенно секретно". "Секретность" документам присваивается на пятьдесят, сто лет и "бессрочные". Те, что никогда не получат огласки. Если документам присваивается гриф "секретны на вечные времена", то для чего их хранить? Если никто и никогда не увидит их? Не проще объявить их "не существовавшими в природе"? Хотя бы такие документы, как приказ на ликвидацию людей?

Кому дано право определять секретность документов и накладывать на них гриф "секретно" — не знаю, но забавляет вопрос: если "секретарь", наложивший на документ гриф "секретно" "отбрасывает лапти", то кому дано право по прошествии времени снимать "покров тайны" с документов прошлого? Вот к чему: тётушкины воспоминания надумал оформить через тридцать восемь лет после того, как она их написала и через шестьдесят четыре года с момента описываемых событий. Никто не удерживал от более раннего написания воспоминаний, грифа "секретно" на тётиной тетради не стояло, но от широкой публики скрывал. Почему? "Трусил" — первый и правдивый ответ, но можно спрятаться и за такое оправдание: "не знал, как пересказать её записи".

Воспоминания тёти написаны без точек, запятых, но с гласными литерами. В записях масса орфографических ошибок, но они ни в малейшей степени не позволяют теряться смыслу повествования. Как требовать грамоту с человека с двумя зимами обучения в до переворотной церковно-приходской школе? Сегодня бы она сошла за "клёвую": много молодых людей пишут так, как она писала когда-то.

Воспоминания написаны с орфографическими и "знаки препинания" ошибками, а всё остальное в записях, по моим соображениям — на месте.

Записи фрагментарны, в них есть всего одна дата, и стоило большого труда понять, что было у тётушки вначале, а что — потом.

Повествование выделено наклонным шрифтом, мои замечания — прямые. Можно было поступить наоборот и её повесть обозначить прямым шрифтом, а мою — наклонным: она уже ничего не может исправить в своих записях, а могу "уклониться" в любую сторону.

Также взял труд расставить в обрабатываемом тексте запятые и заменить в словах "А" на "о".

В тех местах повествования, где описываемые события становятся дикими, нестерпимыми для понимания нашими, современным представлениям о жизни, перехожу на свою манеру изложения. Такое могу позволить потому, что записи тёти принадлежат мне, а "право собственности охраняется законами государства".

Глава 1.

Нарушение православных канонов.

Рискуя быть отлученным от православной церкви, всё же обращаюсь к душам граждан "страны советов" побывавших в военные годы в Германии на принудительных работах. Название "принудительные работы" имело силу закона и ходило в военные годы в двух известных мне государств с названиями "Советский Союз" и "Германия". Другие не трогают.

Как долго "принудительные работы" просуществовали в каждом из упомянутых государств в отдельности — сказать не могу. Ничего не знаю о том, какими были принудительные работы в Германии, но какими они были в "стране советов" — знакомо.

Свободные от тел души моих соотечественников! Да, вы, кто когда-то укреплял своим трудом могущество чужого вам Рейха! Покойнички! Обращаюсь с просьбой: когда мои пальцы при написании тётушкиных приключений в Рейхе будут летать над клавиатурой, то вы их удерживайте в тех местах, когда я, "вольно, или невольно, по злому умыслу, или без оного" вдруг в рассказе "пойду в нежелательном направлении" и стану говорить о том, чего не было… То есть, "фантазировать"… Или "заблуждаться"…

"Заблуждаться" — мягкое определение вранья, "врать" — уже жёсткое.

Уверенное и бесповоротное. Но опасное определение.

Воспоминаний иных людей о работе на благо Рейха в военные годы не встречал. Только тётушкины. Это минус: её рассказы о пребывании в Германии могут быть неполными, ошибочными, пристрастными… какими угодно… даже "субъективными". "Личными", наконец.

Обращение:

— Дорогой читатель! Перед тобою бесхитростный рассказ умной, но плохо знавшей грамоту женщины с примечаниями родственника (племянник).

Изложенное — правда потому, что исходный автор, родственница, была начисто лишена дара врать и приукрашивать: она никогда и ни в какой партии не состояла. И мне нет резона добавлять что-то иное к её записям.

Не думаю, что комментирование ошибочных представлений близкой родственницы о давнишних событиях в чужой стране могут ныне дать "гремучую смесь": сегодня кого-либо и чем-то необыкновенным удивить не получится. Нет ничего в прошлом и страшного потому, что оно "прошлое". Чего бояться!

Можешь не входить в повествование с моими комментариями: в них нет ничего такого, что было бы новым, и от чего тебя распёрла гордость с названием "Знай наших"! От помянутого сорта гордости маемся только мы, но иные народы и племена о ней ничего не знают. Предупреждение сделано, начали!

Глава 2,

Длинная и грустная. Из тётиной биографии.

Повествование начинает со дня появления в свет: 2 января 1899 года. Затем следует короткое разъяснение того, от каких "корней" она появилась в этом мире: "мою мать, когда ей было восемнадцать, мачеха отдала замуж за вдовца, у которого уже было двое детей" "Супруг" был старше молодой жены на девятнадцать лет. Причин для избавления от падчериц у мачех всегда имелись в предостаточном количестве, но основная такова: свои две дочери были на "выданье" "Жених" не требовал за невестой приданого, что было важным моментом в деле избавления от падчерицы.

"мать моя промучилась с ним девятнадцать лет. Я не знаю, как охарактеризовать своего отца, но это был, скорее всего, только самец, любивший себя, но не человек. Он и понятия не имел, что такое "семья. Он наплодил семь человек, и все эти семь ртов легли на плечи матери"

Мать занималась подённой работой. У господ. В мире всегда были и будут "господа", но российские "господа" особенные: отдают нищим то, что им ненужно и пребывают в неописуемом состоянии счастья и довольства от проявленной щедрости:

"бывало, целыми днями сидим голодные, ждём мать с работы. Там, где мать работала, знали, что у неё орава такая, семеро ртов вот на "куски" и не скупились. Как мы радовались её приходу! Обступим её, как щенята суку, и утоляем голод! Потом мать затапливала буржуйку, и это было необыкновенным счастьем! Целыми днями мы сидели в нетопленом помещении, настолько промёрзшим, что вода в ведрах льдом покрывалась".

Так жили русские люди до переворота, но не все. Потом им надоело жить в таком страшном социальном разделении, и они всё поменяли. Простой народ назвал замену "старого социального строя на новый" "заменой кукушки на ястреба", если верить их собственным "пословицам и поговоркам" То, что они крепко промахнулись, затеяв переворот, им стало понятно через совсем малое время.

Но это "политика", а в политике тётушка ничего не понимала. "Проза жизни" — понятна и близка, а политика похожа на "чёрную магию": страшна, смертельна, подла, жестока, неотвратима и в итоге — не нужна простым смертным. Политика, если ею заниматься, как чёрной магией, глубоко и серьёзно, ничего и никому хорошего в итоге не приносит.

"…жили у тётушки, у неё была отдельная кухня и комнатушка…" — надо понимать так, что сестра позволила родной сестре с оравой в семь человек "жить при милости на кухне". Наше, родное, отечественное: у "тёток была половина дома, так они печь истопят, и скорее дверь в нашу комнатушку закрывают, чтобы тепло к племянникам не попало. У тётки тоже было двое детей нашего возраста, так если кто из них и открывал дверь в нашу комнату, то лишь затем, чтобы подразнить и обозвать. Достать нас любым способом, каким бы он не был. Дошла очередь и до мёртвых: у нас умер мальчик от чёрной оспы, а у них девочка. Они и дразнили нас:

— Ваш Ванюшка босяк был! — на что в ответ получила то же самое:

— И ваша Олька босячка была! — и тут же милый ребёнок доложил бабушке о том, как страшно оскорбили двоюродные родственники память умершей Олечки! Бабушка была не умнее детей, тут же прибежала в нашу комнатку и стала бить Машку, приговаривая:

— ах, ты, шкура барабанная, да как ты посмела на ангельскую душку такие слова говорить! — и била Машку до тех пор, пока та не свалилась в прогалок между стеной и печью"

Девочка от испуга получила косоглазие. Пустяк! Глаза-то не мои, чего переживать!? Зато как бабушка потешила свою христианскую, "христолюбивую" душу! Так рассчиталась старушка за оскорбление "светлой памяти безвременно умершей, но более родной души"!

Эй, ты, старая "христолюбивая" падаль! В чью плоть сегодня вползла? И кого сегодня бьёшь? В каких телевизионных передачах с уголовным уклоном поминаешься?

После избиения дочери мать собралась уходить от "родни". Но кто пустит на квартиру бедноту? Если только в сырой полуподвал? Где окна вровень с землёй? Богатые в полуподвалах не жили, но из-за природной "русской доброты" своей позволяли это делать другим.

"… жили мы в одном таком подвале на берегу реки, так в него вода доходила весной, когда река разливалась. Мать об этом знала, и загодя искала нам новое и безопасное место. Одежды и обуви у нас не было, так мать ухитрялась кое-как двоих укутать, во что придётся, посадить на санки и отвезти на новое место. Затем ещё пару и так всех семерых. Такую "транспортировку" она начала с меньших, а пока перевозил братьев и сестёр, то стемнело и мы остались последние: сестра и я. Я была старше всех, поэтому мать меня и оставляла "замыкающей" Сидим с сестрой на холодной печи, ждём своей очереди на переезд. Темно, подвал пустой, и нам до того стало страшно, что слов нет! Тишина кругом, как где что-то скрипнет, или мышь зашуршит, а сестра всё спрашивала: