Читаем Тигр скал онлайн бесплатно

...Промчатся годы, пройдут столетия... И седовласый старец будет сказывать древние предания:

Вначале был Беткил.

После Беткила был Чорла.

После Чорла — Муратби Киболани...

...Алеша и Гио.

...Бекну и Чичико, Габриэл и Годжи, Максиме и Бесарион...

И было два Михаила Хергиани: Михаил Младший и Михаил Тигр скал.

Они были охотниками и скалолазами Львиного ущелья, рыцарями гор и вершин заоблачных, им сопри­частными.

И потом было...

Его знал весь мир как мужественнейшего альпи­ниста, удивительного духа гор, в журналах и газетах крупным шрифтом печатались репортажи и очерки с броскими заголовками: «Тигр скал из Грузии», «Чело­век-чудо»...

Множество легенд ходило о Михаиле. Говорили, будто господь бог наделил его даром проникать в сокровенные тайны горных недр и предсказывать пого­ду. Еще говорили, что если он одним только пальцем зацепится за голый выступ скалы, целую неделю про­висит над пропастью и не издаст стона. Чего только не говорили о Тигре скал!..

А в действительности был он обыкновенный человек. Человек со своими каждодневными заботами и радос­тями.

В  Местийском   районе,   где  он  родился  и   вырос, родные  и  близкие  называли  его  разными   именами: Чхвимлиан, Минаан, Михаил, Миша...

С детства отличали его свойственные горцам сте­пенность и простота, чувство собственного достоинства и трудолюбие. Он был глубоко убежден, что всякая слава и всякий успех добываются трудом.

— Делам нет конца,— говорил он,— едва успева­ешь закончить одно, как зовет другое. Мечты, как вер­шины, как звенья цепи, связаны друг с другом и вле­кут, влекут тебя ввысь, к небесам...

Он удивлялся славе, окружавшей его:

— По-моему, тому, кто по-настоящему любит свое дело, эта шумиха совершенно не нужна...

Когда спрашивали, почему он так привязан к го­рам, он отвечал так: человек, рожденный в Сванэти, многим обязан горам... Не зря говорили наши предки: «Здесь горы — все, горы тебя защищают, горы кормят тебя и закаляют». Постепенно, исподволь, привыкаешь к ним, свыкаешься — и вот уже не можешь без них жить, не можешь от них оторваться. Горы становятся любимыми и близкими, как родитель, горы пускают корни в душу так же, как дерево пускает корни в землю.

Порой он щурил свои голубые, как вечные льды, глаза, и его опаленное горным солнцем, обожженное горными ветрами чеканное лицо замирало в напряже­нии — будто сейчас вот он перепрыгнет расщелину. Потом легкая, едва заметная улыбка, словно солнечный луч, освещала его черты. Он вспоминал свое детство, свои первые шаги.

...Дедушка Антон был прославленный охотник. И как все охотники, знал множество старинных преданий и легенд. Сколько их рассказывал Антон Михаилу — маленькому Минаани: про дэвов, про каджей и мзэчабуки — солнечных юношей!

Некоторые из них запомнились особенно хорошо. Например, история Беткила.

— ...Кто были первые скалолазы? — спросил я однажды деда.

Он поглядел на меня улыбчивыми глазами, помол­чал, потом перевел взгляд куда-то в сторону, вздохнул и заговорил:

— Много их было, первых... все хорошие охотники были и скалолазы, но самый мужественный и бесстраш­ный был Беткил. Потому-то о нем сложили легенду.

Отважного охотника полюбила богиня охоты и по­кровительница зверей Дали. В знак вечной верности она подарила ему свое ожерелье. Но Беткил нарушил данное ей слово и ожерелье богини надел на шею своей невесте.

Прошло время. Однажды на сельской площади со­бралась молодежь. Юноши пели и плясали, Беткил тоже был среди них. Царило общее веселье.

Внезапно в круг вбежала самка белого тура — шуни и, скользнув меж танцующих, исчезла так же внезапно, как и появилась. Ничего подобного никто никогда не видал и не слыхал. Все всполошились. Старики говорили: это либо доброе предзнаменование, либо знак грядущего несчастья. Кто-то должен был! последовать за белой шуни, но кто окажется таким смелым и отважным?

— Кто? Да Беткил, конечно! Беткил бросится вслед за белой шуни!.. Беткил... Беткил... -

Беткил подтянул на икрах пачичи, завязал покрепче тесемки кожаных бандули, взял свое ружье и отпра­вился по следу белой шуни. К Черным скалам привел след, заманил во владения Дали. И вдруг перед остол­беневшим Беткилом предстала она сама, Дали. Богиня потребовала назад подаренное ожерелье. А где ему бы­ло взять то янтарное ожерелье?

Соврал он, оказывается, обманул богиню — оже­релье, говорит, дома у меня, лежит в изголовье. Только Дали-то всеведущая и всевидящая — что мог скрыть от нее охотник?

— Ступай и отныне живи с той правдой, которую говоришь мне сейчас,— со слезами на глазах ответила Беткилу Дали и в мгновение ока исчезла.

Тьма опустилась на мир. Под ногой Беткила обломился кусок скалы. Отважный охотник повис над пропастью на одной руке и одной ноге.

К утру вся деревня прослышала о беде. Весь народ собрался у подножия Черной скалы. Каждый хотел помочь славному Беткилу, но кто бы отважился вска­рабкаться на Черную скалу? Кто бы взобрался на ее острые уступы? Люди плакали, протягивали руки к Беткилу, молили всевышнего смилостивиться, не гу­бить его...

Беткил собрал все свое мужество и громко, бодрым голосом крикнул односельчанам:

— Пусть спляшет моя невеста, хочу в последний раз насладиться ее пляской!

Тотчас образовали круг, и невеста Беткила сплясала свой танец.

Во второй раз крикнул Беткил:

— А теперь сестра моя пусть меня оплачет, хочу в последний раз услышать ее голос!

Маленькая девочка вышла в середину круга, села на обломок скалы и стала причитать. Какой скорб­ный, надрывающий сердце голос оказался у сестры Бет­кила!

И в третий раз крикнул Беткил:

— А теперь хочу, чтобы весь народ плясал, на пляску всей моей деревни поглядеть хочу!

Мужчины взялись за руки и сплясали «шинаворгили». Рослые, крепкие, мужественные, в белых вой­лочных шапках, они были подстать белым башням родной деревни... Держась за руки и слегка раскачи­ваясь в ритм мелодии, пели стройно, приглушенными голосами.

— Хэ-э... хэ-э-эй! — в последний раз изо всей мочи крикнул Беткил.

Горы и скалы подхватили клич, перебрасывая от склона к склону, унесли кверху, к высоким вершинам, и затеряли и неприступных теснинах.

И поныне в горах раздастся порой неясный стран­ный стон — то стон души отважного Беткила, который согрешил перед Дали, изменил ей и был так страшно наказан,— закончил сказ Антон.

— А что потом случилось с Беткилом?

— Что потом случилось? Рухнул Беткил в пропасть и разбился об острые гребни скал. Кровь его обагрила грозные утесы Ушбы. То место, где он разбился, зо­вется Красным утесом.

После Беткила никто не отваживался тягаться с Ушбой. К ней и близко подойти не решались. Ушба оставалась неприступной — до поры, пока не потрево­жил ее склоны охотник Чорла.

Да, после Беткила был Чорла...

Сколько раз Михаил уходил вслед за дедушкой Антоном на охоту... Уходил, но всякий раз с полдороги возвращался обратно — пока еще был он мал и не­опытен.

...— В скалах бродит Хале... Хале гоняется за деть­ми...— стращали обычно взрослые.

А он только смеялся: что это еще за Хале, подума­ешь!.. Он мечтал пойти в горы на охоту, жаждал пройти по тропам, которыми некогда ходил Беткил. Его влекло к себе повисшее в небе окно Дала-Кора — особенно манящей и прекрасной казалась издали маленькая вершина, носящая имя богини охоты Дали. На север выходили скальные врата ее — клдэкари, образован­ные нагроможденными друг на друга огромными ва­лунами.

«Я должен туда взобраться, во что бы то ни стало должен...» — упорно думал мальчик и втайне от всех составлял план действий. Прежде всего надо было за­владеть отцовским ружьем. Незаметно удрал он из дому, но... в окно Дала-Кора пролезть не сумел, застрял меж скал, как в сказке медведь, преследуемый лиси­цей. Ни вперед, ни назад... И тут только увидел, на какую высоту забрался. От страха закружилась голова. Но он собрал всю силу воли и постарался обуздать коварное чувство.

«Солнце!.. Солнце вот-вот зайдет, в горах темне­ет сразу, все окрест погрузится во мрак и...» И в этот миг вспомнилась ему Хале. Хале, над которой он сме­ялся.

«В скалах бродит Хале... Хале гоняется за детьми...»

Что же делать?!

Вскоре солнце ушло за дальние горы. Померкли его последние отблески. Ледники и скалы помрачнели. Полосу хвойного леса у подножий Дала-Кора окутала мгла. Ночь поднималась из глубины ущелья, забира­лась все выше, выше. И вот уже лишь снеговые вер­шины Кавкасиони мерцают неясной надеждой. Мраку не одолеть их — как сказочные факелы, светятся бе­лые главы...

— Кто все же был этот Чорла? Что сделал он такого?

Дедушка Антон огладил левой рукой белоснежную бороду, потом оперся на палку с железным наконечником, с которой никогда не расставался, и стал рас­сказывать историю Чорла.

— Такой охотник, как Чорла, не рождался на свет. Но, что самое удивительное, он с детства был очень жадным.

Набожный и отчаянный, ненасытным и кровожад­ным был он на охоте, убивал всех туров, какие только ему попадались. Страсть к уничтожению была у него в крови, страсть к убийству...

«Убей столько, сколько сумеешь утащить на себе»,— сказано в наших законах. А ведь они установлены богинями охоты. Только Чорла по этим законам жить не желал, он насмехался над ними.

Вот однажды снарядился он на охоту, кликнул своего черного пса Корана[1] и направился к Белым скалам. Ходил, бродил, да так ничего и не убил. Тогда он пошел на лужайку богинь охоты — авось, мол, хоть там найду добычу. А на лужайке, на приволье, рас­положился целый табун: туры, самцы и самки, скачут, прыгают, травку беззаботно щиплют. Ну, тут Чорла и карты в руки! Выстрелил он в тура-самца и уложил его на месте, Еще выстрелил и еще одного убил. Потом еще и еще. И прежде чем успел он в пятый раз перезарядить ружье, рассвирепевшие богини-дали схва­тили его, схватили и приковали к скале, подвесили на неприступном утесе за правую руку и левую ногу.

— Ненасытный Чорла, здесь вороны исклюют твое тело, здесь навсегда поселится твоя злая душа, а твое любимое ружье изъест ржавчина,— вот что сказали ему в утешение дали.

— О мой верный Корана! — крикнул Чорла скулив­шему псу.— Пойди и сообщи моим братьям, что со мной приключилось, пусть унесут мои кости в деревню,

а мое ружье и патроны пусть возьмут себе...

Рысью припустил Корана к дому, и вдруг у самой деревни повстречался ему владыка Георгий[2].

—Куда  это  ты  так бежишь  и  почему  ты  такой грустный, Корана? — спросил он пса.

—Да как же куда бегу! Мой Чорла прикован к скале,  я должен сообщить его братьям,  какая  беда с ним приключилась, пусть они хоть кости унесут домой, а его ружье со всеми патронами себе возьмут...

— Это тебя так опечалило, Корана? Из-за этого ты так жалобно скулишь? Сейчас же возвращайся об­ратно и постарайся подбодрить своего хозяина, пусть потерпит, пока я приду. А я поднимусь вдоль по ущелью и отправлю послов к дали, если же они заупрямятся, против их воли освобожу Чорла.

Святой Георгий вправду повелел дали, чтобы они отпустили смелого охотника.

Дали удивились требованию святого Георгия.

— Как же мы Чорла отпустим, когда он перебил у нас три тысячи туров, столько же самок турьих, оста­вил всего-навсего три серны, и те ранены! Пусть святой Георгий исцелит нам этих серн, оживит туров, и мы этого Чорла в тот же час освободим. Вот так — и не иначе! — заявили дали.

Святой Георгий сделал по-своему, против их воли освободил Чорла, но дали все же отомстили охотнику — размозжили ему правое плечо, чтобы он никогда не смог прижать к нему приклад, никогда бы не смог вы­стрелить из своего ружья.

— Чорла, бедный мой Чорла, как ты себя чувству­ешь? — спрашивает по дороге святой Георгий.

— Хорошо, владыка, разве что плечо мне дали раз­мозжили, да стоит ли печалиться из-за такой малости, когда я чуть было вовсе не погиб?

— Не горюй, Чорла. Сейчас я взвалю на тебя трех туров, и если ты сумеешь донести их вон до той горы, плечо твое исцелится.— Святой Георгий взвалил на Чорла трех туров и говорит: — Теперь я буду идти впереди, а ты иди за мной следом, только помни: набе­рись терпения, чтобы я не слышал ни единого стона, пока мы не достигнем вон той горы.

Тяжко пришлось Чорла, устал Чорла, ох как устал, пот с него лился в три ручья, глаза застилал ему пот. Ничего перед собой не видел раненый охотник, чутьем находил дорогу — шел по следам святого Георгия...

Подъемы остались позади. Улыбка победителя тро­нула губы Чорла.

Да только рано было радоваться.

— Вон за ущельем видишь перевал? — опять гово­рит ему Георгий.— Дотуда должен ты донести ношу, а потом и улыбайся, мой Чорла.

Молчит Чорла, набирается терпения, бредет, пошатываясь, за святым Георгием.

Вот поднялись они к перевалу, а святой Георгий снова говорит Чорла:

— Доберемся до ночлега, а потом и улыбайся, Чорла...

«До ночлега... до ночлега...— думает выбившийся из сил Чорла.— Где же он, этот проклятый ночлег?» Никак не вспомнит он пещеру охотников, в которой, почитай, сто раз проводил ночь под прикрытием огром­ного камня.

- Что ж делать, святой Георгий, я должен потер­петь, либо потерпеть, либо умереть...

Чорла не убавил шагу. Ни разу не застонал. Не взмахивал рукой перед лицом, отгоняя мошкару. Со­блазнительная мысль об отдыхе, о том, чтобы хоть не­надолго остановиться, присесть и перевести дух, не ка­салась его сознания. По стопам святого Георгия шел Чорла.

Внезапно странный ропот послышался из ущелья.

— Чорла, эгей, Чорла, оглянись-ка назад,— сказал охотнику ушедший вперед владыка.— Видишь, какой потоп устроил я этим ветрогонкам дали, которые спе­шили погубить тебя.

И оглянулся Чорла, и увидел, как красавиц дали уносит бешеный поток.

— Ты ведь слыхал поговорку, Чорла: «Свеча и ладан свою дорогу не потеряют». Ты верно мне слу­жил. Одних только свечек сжег в мою честь — двенадцать лошадиных поклаж. Мог ли я забыть о твоем таком ко мне уважении, о любви твоей и преданности, мог ли я в трудный час бросить тебя на произвол судь­бы? Отныне ни туры не уйдут от тебя, ни серны, ни горные козлы — все будут в твоей власти. А смерть Придет за тобой тогда, когда ты сам того пожелаешь...

На этом старец закончил повествование. Умолк и задумался, полуопустив морщинистые веки. Так сидел он сминуту, потом вновь заговорил:

— Только смелости Чорла можно позавидовать, а больше ничему. И святой Георгий дурно поступил — утопил невинных богинь, ну и что же, что ему поручено покровительствовать мужчинам... Ничем не оправдать подобную несправедливость, ничем... Должен был понести наказание Чорла за кровожадность и алчность...

К счастью, таких, как Чорла, вероятно, мало было, а может, и вовсе не было, не то в наших ущельях не осталось бы зверья...

— Если бы не вершины, я бы сошел с ума. Они громоздились передо мной и совсем по-человечески подмигивали мне, обнадеживали,— улыбается Миха­ил.— Я слышал их тайный голос, он подбадривал меня: «А ну, будь смелее, держись, брат».