Читаем Тибетский бальзам (СИ) онлайн бесплатно

— Извините, Юрий Сергеевич, — уставший голос на том конце трубки зазвучал обеспокоенно, — но у массажистки уже закончен рабочий день, половина одиннадцатого. Если это никак не может подождать до завтра, я ее, разумеется, вызову, но скорее всего, придется поднять с постели. Ксении получше?

— Нет, с постели не надо. До завтра ждет. Всего доброго.

Нет, черт возьми! Не ждет это до завтра! Завтра будет поздно!

«Пожалуй, это слишком…»

Стоя за дверью люкса приемной дочери Федотова, Юра боролся сам с собой. Чувство долга и инстинкт самосохранения схватились не на жизнь, а на смерть. Врач в нём кричал, что спину необходимо срочно растереть, иначе дело кончится плохо, душа вопила, что он сумасшедший, мазохист, каких поискать, а сердце просто гулко отстукивало в висках, заглушая вопли и разума, и нутра.

Он с ней с ума сойдет.

Уже начал.

.

.

Он слишком много нервных клеток потерял за жалкие несколько часов, невосполнимый запас! В ливень, в грозу, страшный шторм искать ее в тёмном, насквозь промокшем лесу, будучи уже сам насквозь в прямом и переносном смысле, цепенеть от сковывающего внутренности необъяснимого страха, не чувствовать холода, воды в кедах, пронизывающего ветра; потеряться во времени, вновь и вновь воспроизводить в памяти тот момент, когда последний раз видел её сворачивающей на тропу… Умирать от неизвестности. Ощущать, как сердце бьется где-то в районе горла. Молиться. Проклинать Федотова, себя и тот день, когда он согласился здесь работать.

Найти. Понять, что до сердечного приступа она его все же доведет раньше, чем он успеет покинуть эту страну, и он попадет не в резидентуру в Штатах, а в кардиологическое отделение местной больнички – пациентом. У Ксении на это еще чуть больше недели есть – такими темпами она точно справится. Может и хорошо: последнее время мысли о неизбежности отъезда приносят с собой лишь ноющую боль и ничего более.

Нести её, повредившую лодыжку на скользких камнях, на руках до самого отеля, чувствовать биение сердца через три слоя ткани, вдыхать опьяняющий сознание запах её волос, согреваться, холодной кожей ощущать горячее дыхание в районе сонной артерии, под самым ухом, в самом чувствительном, отзывчивом месте. Бог знает, о чем думать, – вовсе не о ноге. В мельчайших деталях вспоминать, что они творили в клубе полгода назад, ­– тогда совершенно чужие друг другу, незнакомые люди. Самому себе удивляться, как же все-таки удалось убедить ее, что он не помнит ровным счетом ни черта. Чувствовать, как от картинок из прошлого, от непрошеных фантазий бросает то в жар, то в холод, как внутри все сгорает в адском пламени. Отчаянно и абсолютно безуспешно глушить воспоминания, всплывающие из самых глубин. Вновь ощущать на губах температуру, мягкость и вкус её губ, кожей – прохладу и нежность ее пальцев, чувствовать дурманящий запах от шеи, видеть прямо перед глазами веер скрывающих взгляд густых ресниц. Гнать! Гнать всё это к чертям собачьим вон из своей головы!

Ступать по камням буквально на ощупь. Игнорировать ливень стеной – в спину, в лицо! Не видеть всполохи молний, не слышать раскаты грома где-то то высоко в поднебесье, то очень низко. Не ощущать, как одежда прилипла к телу, как волосы прилипли ко лбу, как за шиворот текут ручьи, как хлюпает в кедах. Чувствовать только её.

Чуть не прибить ее ревнивого жениха. За полчаса он готов был сделать это минимум трижды. Если бы можно было его просто прибить, чтобы решить все ее проблемы, он бы, наверное, давно уже совершил преступление. Но всё непросто.

Страшно переживать, что она все-таки свалится с простудой, и не хватало еще, чтобы с пневмонией. В пять минут организовать в ее номер имбирный чай, лимон, термос с морсом, малиновое варенье и даже джин – средство, многократно проверенное на собственной шкуре. Уповать на то, что иммунитет справится, и она не разболеется. Быть готовым, если понадобиться, на диванчике в этом номере ночевать, чтобы помочь на случай, если ночью всё же будет 40. Прекрасно понимать, что ночью сама она его не побеспокоит ни сообщением, ни тем более звонком. Метаться.

Смотреть, как покрываются румянцем ее щеки в секунду, когда она понимает, что ее маленькая ложь вскрылась. С ногой все в полном порядке – мучительных минут этой вынужденной близости могло бы и не быть, могло бы не быть пожара внутри, лишних, никому не нужных фантазий, этой пытки! Разодранного в клочья нутра тоже могло бы не быть, оцени она верно свое состояние. Нет, не до инфаркта она его доведет: в один прекрасный момент он просто вспыхнет и сгорит, как спичка. Был Юра, раз – и нет никакого Юры. Хороший был парень, помянем.

Уйти, хлопнув дверью на прощание.

Он не железный, вовсе нет.

Спустя время все же вернуться и сделать компресс, стараясь лишний раз не пересекаться взглядами, пытаясь замаскироваться, уйти на дно, ничем не выдать раздрая внутри. Не учуять запаха оставленного четырьмя часами ранее тибетского бальзама и понять, что его рекомендацией растереть спину и грудь пренебрегли. Захлебнуться от накатывающего негодования! Предложить вызвать массажиста, выйти в дверь.

А теперь…

Кто её будет растирать? Он!?

Представлять этот процесс его голова отказывалась. Он же не робот, обычный человек – с чувствами и слабостями! Ему и так за день трижды, а то и четырежды чуть сердце не разорвало. Касаться ее сейчас? Чувствовать тепло и нежность ее кожи? Эти ощущения и так на кончиках пальцев, кончики пальцев, оказывается, всё помнят… Но после всего, за день пережитого? Взывать к разуму? Считать до тысячи? Что!? Нет!

.

.

Да.

.

.

— Кхм… Ксения, — приоткрыв дверь, Юра встал на самом пороге, не решаясь войти в глубь номера. — Это опять я. Массажистка уже спит. Но если Вы думаете, что Вам удастся соскочить, то Вы глубоко заблуждаетесь. Верх снимайте, ложитесь на живот. Пойду пока вымою руки. Позовёте, как будете готовы.

***

«Что!?!? Неееееет….»

Вселенная не может так с ней поступить, это уже чересчур, это перебор, она отказывается, заявляет протест, объявляет бойкот! Ей и так на сегодня с лихвой хватило впечатлений! Она до сих пор не отошла от этой вынужденной близости, в её голове до сих пор туман, на плечах до сих пор его куртка и запах от неё витает вокруг, висит в воздухе. Она все еще мысленно утыкается носом ему в шею там, на этой тропе, и пытается успокоить беснующееся сердце, до сих пор прижимается к нему, согреваясь, несмотря на то, что на них льет как из ведра. До сих пор сгорает со стыда за поведение своего жениха и за свое вранье, до сих пор перед глазами стоит этот прищур.

Вынести сейчас его прикосновения? В тишине этого номера? Все чувствовать, умолять держать себя в руках, быть не в состоянии пошевелиться? Её же парализует, уже парализовало… Она не может, нет!

Ксения застыла в кровати, ощущая, как её начало колотить, словно от озноба. Пальцы вцепились в край одеяла, дыхание перехватило. Судорожно втянула носом воздух, впуская в легкие спасительную, жизненно необходимую дозу кислорода.

Без вариантов. Тут без вариантов, Ксюша…

Осознание, что никуда ей сейчас не деться, что она в ловушке, что все её аргументы разобьются о его суровое: «Поболеть решили?», что она будет выглядеть смешно и крайне подозрительно, убеждая его отказаться от идеи всего-навсего растереть спину, просачивалось в мозг и там оседало.

«Вот, Ксюша, ты и попала.

Не ты ли еще несколько часов назад сожалела о том, что растирать будет не он, а Ваня? Не ты ли фантазию включила? А теперь, когда до дела дошло, паникуешь так, словно…

Две минуты как-нибудь продержишься. Нанесет мазь и всё на этом.

Губу закатай!»

***

«Нанесу мазь и всё на этом. Обойдемся без массажа»

Всем весом опершись на массивную раковину, вцепившись в её край с такой силой, что побелели костяшки пальцев, Юра невидящим взглядом уставился на собственное отражение в зеркале. Всё плывет в каком-то густом, тягучем тумане. Зрачки расширились, почти полностью скрыв радужку. Такое с ним бывает в состоянии острого предвкушения: взгляд темнеет, дичает. Врач себя боится. И можно было бы всё свалить на тусклое освещение в ванной, но нет, себя он знает: ежу понятно, что эта реакция не к добру.

Стоит, всматривается в зеркало и уговаривает свое отражение держаться в границах разумного. Всё, что от него требуется – нанести разогревающий бальзам на кожу спины, поясницу, лопатки, предплечья, легко пройтись по шее, за ушами… Накрыть Ксению одеялом, приоткрыть окно, пуская в комнату свежий ночной воздух, и выйти за дверь. На все про всё – не больше трех минут. Будет смотреть в стену, на мистера белку, потолок изучать, пол, интерьер. Будет растирать с закрытыми глазами.

«Что хочешь, делай, но ты не сорвёшься!»

Всё, на что Юра надеется, что запах, ядреный запах мази будет удерживать его в этой реальности, сохранять сознание включенным. В голове вместо на здравую голову железно звучащих аргументов какая-то каша про этику, мораль, данное слово, про то, что он врач и его дело – лечить. Договор там у них с Львом какой-то, в памяти короткими вспышками всплывают обрывки их диалога. Федотов тогда к нему «свататься» пришел, убедил перед отъездом в Штаты семейным врачом месяцок поработать.

— Я надеюсь, ночевать в ее комнате мне не придется? Не хотелось бы.

— Если очень понадобится, переночуешь. Но только пальцем её тронь. Она мне хоть и приемная, но дороже родной. Найду и закопаю, даже не сомневайся. Усёк?

Нет, Федотова он не страшится. Себя – да.

В люксе тихо-тихо, так тихо, что становится еще страшнее, так тихо, что эти мысли в голове кажутся очень громкими. Сейчас как никогда он должен быть трезвым, а не пьяным ситуацией, но положение не спасает даже ледяная вода горстями в лицо.

«Ты не сорвешься…»

***

Трясущимися пальцами Ксения пытается справиться с верхней пуговицей своей шелковой пижамной рубашки. Тонкие, они не поддаются, не захватываются, выскальзывают, застревают в предназначенных для них дырочках. Раньше у нее с этой пижамой проблем не было никаких.

«Просто разотрет и уйдет…»

За девушкой, сидя столбиком на кокосовой скорлупе в своей клетке, с любопытством наблюдает сахарный поссум по кличке Мистер Дарси. Дверка всегда приоткрыта, чтобы зверек мог свободно выбираться на волю. Но сейчас ему и там хорошо. Словно чувствуя излишнее напряжение в воздухе, он юркнул внутрь, как только за врачом хлопнула дверь в ванную.

Стены кружатся, она поверить не может в то, что делает. Расстегивает пуговицы и проклинает себя за то, что не попросила его уйти, не нашлась, что возразить… Но кого она обманывает? Не смогла бы попросить, не пыталась найти аргументы, потому что, черт, хочет, чтобы он растер ей спину! Хочет вновь чувствовать прикосновение его ладоней, память о прошлом обжигает, и кожа в местах, где он касался ее полгода назад, начинает полыхать огнем.

Врач её не тронет – это ясно как день. У Юрия Сергеевича слишком высокие моральные принципы, по крайней мере, без пяти минут замужнюю девушку к измене подталкивать он уж точно не станет.

Но за себя она не ручается.

Ксении кажется, она что-то непоправимое совершит, даже почти в этом уверена. Кажется, в ней кончились все силы к сопротивлению, и она не сможет выдержать такое жестокое испытание на прочность собственной морали. Она не думает ни про Ваню, ни про отца, ни про отъезд, ни про свадьбу, до которой меньше двух недель. Всё это сейчас не имеет ни малейшего значения! От того, как перекручивает нутро, просто страшно. Он еще не вышел из ванной, а у нее уже кожа горит, всё везде горит, щеки горят, в голове пустота, под ногами нет опоры, а из легких выкачали кислород.

Прячется под одеяло, ложится на живот, запускает руки под подушку, изо всех сил сжимая ее пальцами; больно кусает губу, безуспешно пытаясь с собой совладать, привести себя в чувство.

Что будет через с ней минуту? Надолго ли её хватит? Хватит ли вообще хоть на сколько-нибудь?

Не знает.

В горле пересохло.

— Юрий Сергеевич, я готова.

***

Ксюша так и лежит, зажмурившись, вслушиваясь в приближающийся звук его шагов. Спустя несколько показавшихся вечностью мгновений чувствует вдруг, как под его весом просел матрас – Юра примостился где-то на самом краю, – как невесомо поднялся и был сдвинут в сторону поясницы край одеяла. Она должна была ощутить прохладу, но ощущает, словно ее бросили в пекло.

Пальцы аккуратно скользят за ухом, убирая гриву волос, оголяя шею, и вслед за ними Ксения невольно ведет головой. Прикосновение очень осторожно, практически эфемерно, такое нежное, будто он касается не состоящего из плоти и крови человека вовсе, а готового рассыпаться от порыва ветра одуванчика. Неосторожное движение – и нет его. Когда тебя касаются так, лишь на мгновение, но приходит ощущение, словно ты – какая-то высшая драгоценность. Ощущение, которого прежде она никогда не испытывала, и от которого замирает и срывается сердце.

Он молчит. Молча раскручивает баночку, молча наносит мазь на руки, растирая: тишину этой комнаты нарушает лишь шуршащий, шепчущий, поскрипывающий звук гуляющих друг по другу ладоней.

Вдох.

Ожидание что пытка. Сладкая. Невозможная. Пытка. Самая мучительная, самая упоительная из всех, через которые она ежедневно с ним проходит.

«Почему он молчит?»

Выдох.

***

Запах тибетского бальзама разносится на всю комнату. Язык словно к небу прирос: Юра бы хотел что-то сказать, чтобы немного разрядить обстановку, но в голове пустота пустот, он впервые не может найти слова, всё, с таким скрипом приходящее на ум, кажется ему страшной, неуместной глупостью. Острые лопатки, покатые плечи, позвонки и легчайший пушок в основании хрупкой шеи приковали к себе взгляд. Там, в ванной, Юра убеждал себя, что будет изучать интерьеры, пол, потолок, что угодно, но линии ее тела пленят, отвести глаза куда бы то не было не выходит, и картинка отпечатывается на сетчатке, оставаясь в памяти навечно.

Невероятно красивая спина, шея. Вся она – от макушки до спрятанных под одеялом кончиков пальцев.

Особенно это совершенно беззащитное место за маленькой мочкой уха. Особенно позвонки и крылья лопаток, особенно изгибы талии, особенно этот еле заметный пушок, к которому так хочется вновь прикоснуться.

Вдох.

Пауза затягивается. Кажется, терпению придет конец в тот момент, когда он дотронется до нежной кожи в основании шеи, и Юра медлит, проклиная всё на свете. Ксения лежит, обняв руками подушку, отвернувшись от него и прикрыв глаза – вполне возможно, в терпеливом ожидании, когда он уже нанесет эту мазь и оставит ее в покое. Часы на запястье левой руки показывают 22:45. В 22:48 он должен выйти из этого люкса – кровь из носа, но должен!

Выдох.

— Приступим, — хрипло бормочет врач, касаясь ладонями плеч.

***

Время стоит. Сердце колотится как сумасшедшее, не желая оставаться в этой тесной клетке, желая быть услышанным. Вдохи, выдохи так осторожны, так продолжительны и так бесшумны, словно их двоих здесь нет, словно комната пуста. Шумно выдохнуть – значит, выдать себя с головой, показать; вдохнуть полной грудью – все равно, что кричать.