Читаем Тетрадь третья онлайн бесплатно

(зеленая, квадратная, с картой — начата 11-го марта 1928 г., в Мёдоне, кончена 11-го сентября 1928 г., в Понтайяке (Жиронда)).

Мурины слова и мои записи

А из карет, господа — одну

Скорой и верной помощи!

(NB! признаю. — Очевидно — дроги.)

Не успели еще меня доукорить в бессмысленности, как уже начинают корить за «голую мысль», «мозг», абстракцию — и т. д.

Поди — угоди!

А я — в ответ:

Не боюсь я никого,

Кроме Бога одного!

…бабья

Душа дойна!

Историю я люблю не в Werden, а в gewesen sein (т. е. geworden!),[1] отмытую временем от накипи газет. Время — сортировочная. Или — когда промывают золотой песок. (Золотопромывная.)

В моей душе одно волненье,

А не любовь пробудишь ты[2]

Волненье: т. е. на белой стене дня — белую и черную тень любви.

…Многое мне приходится говорить явно — через голову, имеющее быть услышанным — потом, «когда меня не будет», не когда меня не будет, а когда меня — в тебе не будет, когда ты во мне кончишься.

Любовь без ревности есть любовь вне пола. Есть ли такая? 1) без ревности 2) вне пола. Есть любовь с невозможностью ревности, т. е. любовь несравненного, вне сравнения стоящего. Так, может ли Гёте ревновать любимую — к любому? (Ревность — ведь это некий низший заговор равных. Своего рода — братство. Одну дрянь променяла на другую дрянь.)

В ревности ведь элемент — признания соперника, хотя бы — прáва его на существование. Нельзя ревновать к тому, чего вообще не должно быть, к тому, которого вообще — нет. (А Пушкин — Дантес?) Нельзя ревновать к пустому месту (néant[3]).

В ревности есть элемент равенства: ревность есть равенство. Нельзя ревновать к заведомо-низшему, соревноваться с заведомо-слабейшим тебя, здесь уже ревность заменяется презрением.

Позвольте, но есть разные планы превосходства (соревнования). Бетховен превосходил любого — сущностью, но любой превосходил Бетховена — красотой. Гёте (80-ти лет) превосходил любого гением (и красотой!), но любой превосходил его молодостью.

Ревность от высшего к низшему (Бетховена — к Иксу, Гёте — к Игреку, Пушкина — к Дантесу) не есть ревность лица к лицу, а лица — к стихии, т. е. к красоте, молодости, скажем вежливо — шарму, к<отор>ые есть — стихия (слепая).

К лицу ревновать не будешь, сам полюбишь! Гёте не может ревновать к Бетховену — вздор! Либо: не та ревность, боль — иного качества: боль-восторг, за которую — благодарность.

Но ревность Гёте к помощнику садовника, на к<оторо>го загляделась его <пропуск одного слова> (я такого случая не знаю: наверное — был) — есть именно ревность в ее безысходности, ревность к стихии — и потому — стихийная.

Только не надо путать стихии — с данным, его «лицо» (не-лицо) удостаивать своей ревности (страдания). Надо знать, что терпишь — от легиона: слепого и безымянного.

И чем нулевее соперник — тем полнее ревность: Пушкин — Дантес. (Нулевее — и как круглый нуль, и как последний нуль порядкового числительного: миллионный, ста-миллионный и т. д.)

В лице Дантеса Пушкин ревновал к нелицу. И — нелицом (пóлом — тем самым шармом!) был убит.

(Это пока что — всё я, а теперь — Мур.)

мур

(Муру — 8-го мая 1928-го года — 3 г. 3 мес. 1 неделя 1 день — Мёдон. NB! Переписываю ровно 10 лет спустя — 3-го мая: Муру 13 лет, 3 месяца, 3 дня. Рост 1 м. 73, уже тень (светлых) усов, вес — точно не знаю: около 65 кило) — Vanves —

— Вы не будете осел, когда старше?

(мне — в ванной)

Вчера С.: — Мур, пингвин хороший, ты с ним будешь спать?

— Да, с птицем, с соловьем.

(единств<енное> число: птиц)

— У меня такие сильные брови!

(почти никаких)

На своих имянинах, чужому седому господину (к<отор>ый в него влюблен!)

— Какие у тебя белые волосы! Ты их покрасил?

Бестактен, т. е. говорит всё, что думает. Безногому Жене:[4] — Почему у тебя одна нога? Нужно две. Где ты вторую оставил?

(NB! — резонный вопрос: именно — где и оставил. Есть даже точный адрес.)

Вчера, в мёдонском лесу, о чужом старом господине (тропическом мореплавателе), идущем рядом, совершенно громко: — Какой грубый голос! (дважды — намеков, взглядов и нажимов не понимает.)

Ласковый, добром всё можно, страстно увлекается (сáхнты (шахматы), новый автомобиль — и т. д.), обожает сказки. Репертуар — мой: Про паровоз который отцепил свои вагоны (мое: чистое безумие!) — Карлик-Нос — Жмурки (Медведь и девушка) — Спящая Красавица (хорошо рассказываю: особенно сон) — Белоснежка — Маленький Мук.

Явно, определенно не любит стихов, ничего ритмического, сразу перестает слушать и понимать, а — еще меньше был, как только стихи (в тексте) — ну, хоть две строки — раздраженная гримаса, и: — Перестаньте — так… (т. е. — стихами). Можно сказать — воинствующе не любит. Слышать не может!

Дама, льстиво: — Какие у тебя чудные колечки! Мур, грубо: — У меня не колечки, у меня только волосы.

— Когда я буду маленький…

(Маленьким не был — никогда.)

Начинает понимать грусть. Вчера, неожиданно: — Деревья грустные. — Почему они грустные? — Они не хочут жить в земле. Я (в надежде на небо) — А где они хотят жить? — Да хочут жить в воде. (Собственное вожделение, обожает воду — везде, кроме ванны: — Спасайте меня-я-я! — Не хочу быть чистый, хочу быть грязный.)

Ребенок ни умственно ни сердечно не выдающийся, в пределах естественной хорошести и умности трехлетнего ребенка, ннно — есть в нем что-то, очевидно — в виде (а просто вида — нет, вид — чего-нибудь и, скорей, — ВСЕГО) заставляющее одного называть его Наполеоном, другого — Муссолини, третьего — профессором, четвертого чудаком — Зигфридом[5] — римлянином (а здесь (позднейшая вписка) в Понтайяке — мясник: — переплыл ли он уже Ла-Манш?).

(Пропустила о стихах:)

Когда говорит стихи, то по желанию переставляет и сокращает:

Человек, и зверь, и пташка

он: Человек и пряжка

явно не заботясь ни о размере, ни о смысле.

Запись:

Чтобы иметь точку зрения на вещь, нужно на нее смотреть.

Ложь. Не себя презираю, когда лгу, а тебя, который меня заставляет лгать.

Что легче чем говорить правду? (мне) — Разве что — воду пить!

Плохо лгу.

Ложь — предательство самого себя, отречение от себя — в виде своего поступка, своего слова.

Моя ложь (жалость) — расписка в чужой слабости: не за себя боюсь, за тебя боюсь. Если бы жить с богами — или хоть с полу —…

Скрещенные руки:

Нам, чтобы дать крест, нужно руки — сложить. (Тот — раскрыл.)

7-го июня 1928 г.

Отрывок письма к Б. П.

Б<орис>, наши нынешние письма — письма людей отчаявшихся: примирившихся. Сначала были сроки, имена городов — хотя бы — в 1922 г. — 1925 г.! Из нашей переписки исчезли сроки, нам стало стыдно — что? — просто — врать. Ты ведь отлично знаешь — то, что я отлично знаю. Со сроками исчезла срочность (не наоборот!), дозарез-ность друг в друге. Мы ничего не ждем. О Б<орис>, Б<орис>, это так. Мы просто живем, а то (мы!) — сбоку. Нет, быв впереди, стало — вокруг, растворилось.

Ты мне (я — тебе) постепенно стал просто другом, которому я жалуюсь: больно — залижи. (Раньше: — больно — выжги!)

9-го июля 1928 г. приехала в Понтайяк (под Ройаном — Жиронда) — мифологическая рощица — дай Бог.

…С ветками, с листьями

Женская исповедь —

Шестикрылия двустиший

Лес: сплошная маслобойня

Света: быстрое, рябое,

Бьющееся как Ваграм.

Погляди, как в час прибоя

Лес играет сам с собою!

Так и ты со мной играл.

NB! Варианты Вместо 1-го леса — хлябь, вместо 2-го вал.

(Но лучше — лес, ибо от лесу началось.)

(Н. П. Г<ронскому>[6] — в память наших лесов)

Мур: — бежý — ляжу —

красная шляпа

(План повести. — Записи)

Поезд увозил назад

(ее)

Поезд увозил вперед

(нас)

Поезд был сквозной. Сквозь всё.

…Что было в этой просьбе, в странной страстности этого «Напишите о ней!». Препоручение. Скажите за меня. Полюбите за меня. Любить я ее не могу, но она меня тревожит, потому тревожит, что любить не могу, о тогда бы — любил. Дай мне прочесть себя к ней — 20 (ее) лет назад. Чтобы мне было сейчас, а ей — тогда. Осуществите. Освободите. Любить я ее не могу, п. ч. ей фактически — шестьдесят, а мне вдвое меньше, п. ч. это было бы и смешно (другим) и страшно (мне), п. ч. на это меня не хватит и этого с меня не хватит, п. ч. на это и этого не хватило бы ни с одного — <пропуск одного слова> — п. ч. на такую любовь стар — я (на 20 лет, ибо для нее нужно быть юношей, т. е. той смесью мужского и женского, к<отор>ой является — каждый юноша и — каждый поэт). Верни мне меня на 20 лет назад.

Всё это, по человеческой скромности и темности, называется: — Напишите о ней.

И вот, написала — доволен, сосед?

Одного хочу. В награду. Твоего молчаливого утверждения, что так, как любила ее я — сейчас, ты бы не любил бы ее ни тогда, двадцать своих лет назад, ни сейчас, двадцать ее лет назад — ни тогда, ни когда.

П. ч. так любить могут — только поэты.

Шея из последних жил.

Самое страшное (грешное), что она вовсе не была смешна…

La grande amoureuse?[7] Нет. Актриса, игрица.

Для него мы были — étrangers, иностранцы — на курорте естественно.

Для нее — тоже иностранцы — люди иной страны: молодости.

Старая женщина? Нет, благополучно.

Старая дама? Нет, почтенно.

Старая — что?

Глаза — у греческих статуй, у египетских мумий, сквозь прорези масок.

Беспощадность боя (глаза).

Лицо сделать (сделалось) именно таким — п. ч. не хотела (бы?) таким: сопротивление не бессонной ночи, не солнцу (не — не — не) — а —

(старости)

От чьего взгляда она ушла? Не моего, ибо ни один взгляд женщины для нее в счет не шел: она их не видела! (м. б. ошибаюсь? 1938 г.) — кроме взгляда соперницы — которых у нее уже не было. Кроме того, прочти она мой взгляд, она бы от него не ушла, ибо в нем было: зачарованность птицы — змеею, т. е. ее же власть. (Змея не хочет зачаровать птицы — это птица хочет зачароваться, верней птица, взглянув, не может оторваться. Зачарованность птицы держит змею.) Она ушла от другого взгляда — мужского взгляда.

— Дура! Дура! Дура! Седые волосы на молодом лбу. Или у тебя нет зеркала? Или ты не видишь, что ты — седая? Или ты не видишь, что ты молодая? Да я бы душу — другого у меня сейчас ничего нет, да и этого — нет — и никогда не было! — отдала за твое молодое лицо из к<оторо>го я — чего бы ни сделала! Презираю — ибо вся ты — презрение ко мне: моей красной шляпке на желтых волосах, моим желтым волосам на старом лбу. Вся ты — уничтожение меня — всей.

— Ничего. В цвете лет. Неплох. Сейчас — очень хорош. А тогда — был бы вол для моей колесницы.

Переигрыванье красного и соломенного. Молодость так же переигрывала в ней, как красная и белая солома.

Дело для нее было явно не в наших лицах (красивых, некрасивых и, кстати — сплошь коричневых), а в нашем возрасте, в нашем собирательном возрасте к<оторо>му имя — молодость, не в окраске лиц (— а в некраске их!), а в общем <сверху: нашем> цвете лет, в общем цвете наших лет, — саде, откуда она ушла навсегда. Мы для нее были — рай, каждая морщина на собственном лбу — меч архангела.

Ушла от нас, загораживаясь от нас как от солнца.

Вариант:

Загораживалась от нас как от солнца. Ушла от нас как от солнца.

Милая тень, что тебя ко мне влечет? Ты зла, черства, бездушна, ты наверное не поняла бы ни одной строки, а и поняв — отвергла бы. Ты из ненавистной мне расы пожирателей и господ жизни (пожирательниц и госпож!), ты — уничтожение всей меня, а как бы я, ради тебя — себя уничтожила бы!

Знаю. То, чего нет на пляже, то от отсутствия чего с пляжа — бегу: трагедия. Человека (он на этот раз зовется старой кокеткой) со смертью. Бывшего цветка, еще почти-цветка — еще чуточку-цветка! — с черепом, с заступом. Не: — Почему так всё кончается?! — а: — Не хочу, чтобы это кончилось! — Пусть всё кончится только не это!

Ты, свою молодость бы купившая — ценой всех жизней!

Ты была родной дочерью Людовика XV — après moi le déluge![8] — да и XIV — l’Etat, c’est moi.[9] Такие на Титанике, <сверху, над окончанием: ах>, отталкивая, в море сбрасывая чужих маленьких детей (своих у них нет и быть не может!), первые бросаются в спасательные лодки — спасать красоту!

Милая и злая чужая, родная чужая, такая недосягаемая под красными полями шляпы. (Заёмная кровь, весна.)

Вся я в ту секунду сводилась к укору: — почему Бог не создал меня мужчиной, чтобы в этот данный час (твой — последний!) любить тебя? — так, чтобы этой любовью вызвать на твоем лице окончательную победу молодости — улыбку.

(Спутник, огорченно и покорно: Pourquoi avons nous dû partir? Nous étions si bien là.[10]

Là[11] — это мы. Он — нашей молодостью — грелся…

— И о нем. — )

П. П. С<увчинский>[12] — мне:

— Через десять лет забудут!

— Через двести — вспомнят!

Еще — Красная шляпка:

— Что меня в этом возгласе обрадовало, озолотило, осчастливило? Сознание, что и на этот раз не выдумала, что это есть — помимо меня. Что — увидела, не нагадала. Освобождение от вечной муки сомнений поэта, навязанной ему всеми его ненавистниками и доброжелателями: а может быть ты всё это выдумал? (В устах ненавистника — хула, доброжелателя — хвала, в ушах и сердце поэта — мука. Мы ведь только (и точно) правды хотим: вещи как она есть (внутри).)

Поэт: Иоанн, из к<оторо>го постепенно делают Фому.

Dunkle Zypressen!

Die Welt ist gar zu lustig —

Es wird doch alles vergessen.[13]

(Этих стихов Lenau, виденных когда-то в детстве в альбоме моей матери (ее рукой), я потом никогда не обнаружила — два раза покупала из-за них Lenau — нету!)

…Не говори с тоской: их нет,

Но с благодарностию — были.[14]

(Оба — эпиграфы для П<ерекопа>)

После этой записи начинается П<ерекоп>. Первые строки, карандашом:

Земля была суха, как соль —

Земля хотела пить

(просила — пить)

(NB! Потом не вошло — жаль: символ — и достоверность. 1938 г.)

Не странно: на солончаке

Кончалась соль земли

Черепах будем жрать

(пометка «soup de tortue»…[15])

Пометка: П<ерекоп> начат 1-го августа 1928 г., в Понтайяке. Дай Бог!

Отрывок письма: — Мой родной, Вы не знаете, как сжалось у меня сердце, когда я по возвращении прочла «только не в четверг après-midi[16]» — это, кажется, моя первая боль от Вас, я увидела, что в своей безрасчетности — просчиталась, либо Вы мне мстите (мне — Вы, когда мы — братья!) — либо мы (Вы + я, я + Вы) в данную минуту жизни для Вас не то, что для меня, т. е. не ВСЁ. Какая-то другая жизнь, где меня (нас с вами) нет, другие уговоры, и — главное — за час до моего отъезда. Родной, неужели Вам с другими лучше, чем с нами. Как мне больно.

(Очевидно — Н. П. Г<ронскому> и очевидно — случайно посреди тетрадки, на первом свободном месте, п. ч. уехала значительно позже, а тут — отъезд. МЦ. 1938 г.)

Мур — 9-го августа 1938 г.[17]

— Очень, очень жалко, что папа уехал! Я теперь с одним мамом остался!

…В четверг Вы[18] были один дома, в субботу я — одна, а встретились мы в пятницу. Что это, как не жизнь, с ее непрерывными случайностями, с ее мазней, жизнь — обратное сну (чистовику сна), где всё когда надо и как надо.