Читаем Тень Жар-птицы онлайн бесплатно

Ура! Я вывихнул ногу и теперь сижу дома забинтованный. Не ахти какая боль, зато совершенно законно читаю фантастику, да еще в «герои» попал. Как же, вытянул разиню Глинскую из-под автобуса. Она, когда стихи читает, ничего вокруг не видит. И только сказала, переходя мостовую: «Наконец-то встретила надобного мне, у кого смертельная надоба во мне», как я еле успел ее за шиворот от автобуса отдернуть. Правда, сам поскользнулся, шлепнулся с высоты моих двух метров, аж звон пошел. Короче, на «Скорой» меня отправили к Склифу, оказался, как сказал дежурный хирург, вывих-вульгарис. Вправили мое копыто и дали шесть дней домашнего режима на сладкое, за страдания.

И я пробую вести записки, чтобы мать не ныла насчет уроков, моей лени, безделья. Теперь с меня взятки гладки, сижу над тетрадкой, с умным лицом строчу, смотрю в окно, как профессор, мать и сияет.

Ну вот почему нельзя позволять мирному человеку шестнадцати лет сидеть изредка дома, читать фантастику, Ферсмана, Ефремова и не думать о своем будущем?!

Я же кроткий. Не хамлю, не огрызаюсь, если меня не задевают, правда, всегда даю сдачу. Вот Глинской вчера насыпал на уроке на макушку бумажки от конфет. Сама виновата. Во-первых, не закручивай на голове такую толстенную косу, во-вторых, не строй из себя королеву, когда росту в тебе сто пятьдесят. В-третьих, не дразни меня дядей Степой. Это травмирует мою нервную систему; я накрошил много-много бумажек от ирисок, всю литературу ел как проклятый, почти двести грамм и очень аккуратно насыпал Глинской в ее «гнездо» на голову. Она ведь на литературе так и ест Осу глазами, подожги — не заметит. А когда Лисицын начал меня дразнить каланчой, я взял его, родненького, на руки, отнес на кухню и посадил в кастрюлю с холодной водой. Буфетчица наша, тетя Катя, приготовила ее, чтобы картошку помыть, но Лисицын этого заслуживал больше… Мать сейчас мне оладьи с медом принесла, как инвалиду. И вообще — в трепете. Сам слышал, отцу сказала: «Представляешь, добром сидит над тетрадкой. Неужто поумнел?»

Зато сами-то явно поглупели с этой новой квартирой. Только и прикидывают — чего бы купить. Мать прямо облизывает наши две комнаты. Сначала ковер захотела, у них в типографии талоны по кварталам дают. Начала деньги копить, а он, ковер этот дурацкий, взял и подорожал. Так она шапку свою норковую продала, но ковер добыла.

Потом отцу телевизор цветной загорелся. Вкалывал, как экскаватор, всюду назанимал деньги — купили! А зачем, когда и смотреть у него времени нет, надо долги отдавать.

И выходной теперь вместе никогда не проводим. Отец вечно в квартире что-то красит, пилит, а мать идеи подбрасывает.

Отец раньше очень любил гостей, любил подарки людям делать. Но мать его тихонько перевоспитывает. Сначала от гостей отучила: «А нас зовут?! К нам, конечно, с дорогой душой, но мне надоело на всех кухаркой быть, на все праздники… Были бы нужные люди, понимаю: завгаражом, старший механик, диспетчер, а то просто шоферюг полный дом назовет и радуется…»

Отец, правда, не признает дружбы ради выгод. Отсюда и все его неприятности. И квартиру лишние пять лет ждал. И машину сам чинит. Нет, не от скупости, он мужик широкий. Противно ему рвачество разных деляг.

А мать хочет жить «как люди».

«Жмоточка моя», — иногда ее отец называет…

Наверное, из-за отца я и решил стать геологом, хотя дядька Гоша — настоящий геолог, а отец — шофер. Но такие походы в лес, как он, никто не устраивает. Мы с ним делали иногда по пятьдесят километров в день и все на своих двоих, до полного выматывания. У него теория, что только так и надо ходить в лес за грибами и камнями, а иначе — бабье рукоделие. Он научился камни шлифовать, даже алмазный круг завел, матери сколько брошек да колец сделал. Но она не ценила его работу, пока не оказалось, что на эти украшения уйма желающих в ее типографии. Он в простые магазинные оправы такие камни вставлял, что женский пол вопил, сдавался без боя и покупал не торгуясь.

Отец, как узнал про ее торговые операции, сразу все бросил. Он сказал, что для нее старался, а обеспечивать ювелирной сбруей женщин Москвы и окрестностей за деньги не обязан, да и невыгодно. Он за баранкой больше выколотить может…

Одно у моих родителей отнять нельзя — они и вправду любят друг друга. Митька мне завидует. У них дома постоянные скандалы, отец трезвым с работы никогда не является, мать с синяками ходит. Митька еще и потому отца ненавидит, что вычитал в какой-то книге: алкоголики не имеют права на детей. У них дети всегда слабые рождаются, мелкие и больные. Отец у него здоровущий, под потолок, а Митька почти не растет, его за пятиклассника принимают. Отец его много лупил, один раз даже «Скорую» вызывали.

Митька любит ко мне приходить, ночует, когда мать в вечерней смене. И всегда то пол у нас помоет, то плиту, мать на него не нахвалится, говорит: «Вот это хозяин растет, а у тебя только камни дурацкие в башке».

Странный она человек, ничего не признает, что немедленной пользы не приносит. Мои камни ее бесят, потому что из них ничего «путного» сделать нельзя. Когда мы с Митькой однажды ядро каменное притащили, километров десять на себе перли из леса, сразу крик подняла. А я хотел на балконе его установить вместо статуи…

Отец ей, конечно, не помощник, хотя все на свете умеет делать. Но он вкалывает по шестнадцать часов за баранкой, потому что ей, видите ли, теперь захотелось садовый участок завести. Она все время вздыхает о своей картошечке, яблочках, курочках. Раньше мы с отцом в отпуск на охоту, на рыбалку ездили, он в лесу любую птицу по голосу назовет, как я наших девчонок. Но вот уже два года он от отпусков отказывается, для него ее слово — закон, он ее и сейчас красивой считает. Иногда вечером в кухне вдруг говорит: «А ведь у нас мамка — сила! Сколько не смотрю, всегда королевой себя носит!» И вид дурацкий, как у мальчишки, даже не поймешь — всерьез или смеху ради…

Конечно, мать у меня видная, к ней на улице часто клеются разные типы, да и отец очень на Бельмондо смахивает, такой же носатый, губастый и здоровый. Только во мне они ни черта не понимают… Мать всегда гулять выгоняет, а куда, зачем — ни капли ей не важно. А отец теперь чаще всего покрикивает вместо разговоров, наверное, от усталости? Так зачем уродоваться ради квартиры или садового участка?! Тоже мне — счастье.

Иногда мне хочется с ними поговорить, как в детстве, но вижу — слушают вполуха, а кому интересно, если он не интересен своим родителям? Мать ведет себя, точно она все наперед меня знает, а отец, если не командует, про девочек проезжается. Можно подумать, больше меня ничего не волнует.

Хотел я после восьмого пойти работать, родители уперлись, да и дядя Гоша заявил, что геологом лучше становиться после института, что времена Джека Лондона и Клондайка прошли, что без диплома глупо по тайге шататься. Вот он полгода в поле, а полгода дым коромыслом. И не пьянствует, и не гуляет особо, к вещам равнодушен, даже к своей машине. Стоит у него на улице, гоняет ее, когда хочет, иногда отец не выдержит, сделает профилактику, а дядька только смеется и Пушкина повторяет: «Чем меньше женщину мы любим, тем больше нравимся мы ей». Это у него к машине относится, потому что жены у него нет, хотя ему уже почти тридцать. Он говорит, что не успевает жениться в отпуске, а в тайге найти жену еще сложнее.

Мне часто кажется, что они чем-то похожи — дядя Гоша и Митька. Только дядя Гоша — везунчик, у него всегда все в жизни легко получается. Остался без родителей, мой отец как старший брат его тянул, дал институт кончить, а сам без высшего образования. А после окончания дядька Гоша в трест поступил, на Дальнем Востоке работает, о науке и слышать не хочет, говорит, что ничего нет лучше, чем хорошая партия. И в его партии всегда план выполняется, он в передовиках с первого года, люди с ним любят работать, он и веселый, и справедливый, и за своих на дыбы! И хоть он некрасивый, отец куда лучше, дядя Гоша — типичный последыш, маленький, черный, с густыми усами, на таракана слегка похож, но от девчонок прохода нет. Может, потому, что он в себя верит, говорит: «Я человек счастливый, у меня не может быть неудач, со мной любой бабе хорошо, я ничего не требую, всем восхищаюсь, а им больше ничего и не надо…»

А Митьке главное — что о нем думают, как относятся, с уважением или насмешничая, поэтому на подначку его в любое дело можно втравить. Ланщиков, самый большой гад в нашем классе, из него веревки вьет, хотя Митька со мной дружит и ему цену знает.

Скучаю я в городе. Мне лес нужен, одиночество, наверное, гены отца. Он, если бы не мать, давно в лес сбежал. Три года назад он даже с работы уволился, поехал по договору на Север охотиться, матери привез потом трех лис, а на его заработки они купили дурацкий гарнитур. Мать за ним полгода в очереди стояла, записывалась, переписывалась, а теперь не налюбуется. Тоже — счастье. Черный, блестящий, как рояль, всякая пылинка видна, чуть сяду — все скрипит, локтем оперся на сервант — трещина! Мать говорит, что я страшнее слона в посудной лавке, но в конце концов мы для вещей или они для нас?

Купил бы отец мотоцикл с коляской, всюду бы ездили, камней приволокли бы красивых… Я с детства ничего красивее камней не признаю, на кварцы или яшму могу смотреть как на картину. Меня и в минералогическом музее уже узнают, как поругаюсь с матерью — сразу туда, лечусь от всех обид камнями.

Митька этого не понимает, пошел пару раз, а потом сказал, что любоваться ими могут только такие валуны, как я.

До него не доходит, что камни — это и история, и картина, и фантастика, и наука, а главное — они молчат, но заставляют шевелиться серое вещество…

За Ферсмана или Ефремова я отдам хоть сто «Мушкетеров», а Митька признает только литературу, над которой не надо думать.

А нога ноет, как зуб… Смешно, с тех пор как я стал длинней всех в классе, мне наши ребята младенцами кажутся. Особенно Митька. Вот у него может что-то болеть, а у меня ну никогда ничего не болело, даже зубы. Я про эту боль в книжках читал, да видел, как в прошлом году ревела Рябцева, когда у нее щеку раздуло. А сейчас вдруг услышал свою ногу отдельно от себя. Нет, нельзя распускать собственные части организма, так они и на голову сядут. Сейчас я возьму и сделаю на этой дурацкой ноге приседание…

Да, целый час не писал, зато узнал, что такое искры из глаз. Тоже полезно.

Сидел Митька и трепался про своих «девочек». Глаза у него синие, волосы белые, нос маленький, но подбородок такой волевой, что на него можно вешать шарф. И хоть мне еле до локтя доходит, на физкультуре он самый ловкий, как блоха. И чего его тянет к взрослым парням и девчонкам? Из-за самолюбия? Он заводится с пол-оборота, как тигр, даже губы белеют от бешенства, он ничего не боится. Когда мы с ним пришли в секцию бокса, тренер принял его условно, жидковатым показался. А когда начало всерьез получаться, он подрался с Ланщиковым и нож схватил перочинный. Его тут же поперли из секции, а Ланщиков остался, он всегда умеет вылезать сухим из воды. Начинает каяться, сам себя запросто и подлецом назовет, и негодяем, больше другим и сказать нечего…

Я тоже из секции ушел с Митькой за компанию, хотя тренер даже отцу звонил, он имел на меня какой-то прицел. Отец весь вечер кряхтел на тему, что друг — это хорошо, но грош цена Митьке как настоящему другу, если он позволил, чтобы я бросил бокс ради него. Он, мол, не способен на волевое усилие, человек минуты, а я, как утюг, меня только раскалить, долго могу тепло удерживать. А я отключился. Митька здорово придумал, когда родители начинают воспитывать — глохнуть. Тебя нет, ты ничего не слышишь, следишь со вниманием за их губами, как глухонемой, а на лице самое честное старание понять… Ведь они чаще всего не для нас, для себя говорят. А называется — воспитывают. Я даже однажды ладонь к уху приставил, как глухонемой, но тут перебор вышел, мать по вывеске съездила, она у меня плохо юмор понимает…

Я не люблю литературу, кроме фантастики, и мы с Митькой всегда цапались. Он только детективы признает. А я сразу все угадываю, дальше тратить время глупо. Фантазию же научную никогда не предскажешь, особенно, наверное, когда ученый пишет, у них мозги выше организованы, чем у детективных писателей, или извилин больше, информации…

Уже два месяца новая учительница пристает к нам со своей литературой, и я окончательно понял, что у нее нет к людям жалости. Раньше можно было отбарабанить учебник, поулыбаться — и шар в лузе, твердая четверка. А Марине Владимировне все неймется. Учебник не читать, только тексты, критических статей не списывать и вообще отвечать своими словами. Ничего себе требования!

Как-то велела мне под ее диктовку на доске план написать. Она решила, что у меня хороший почерк, а почему? Раз я выше всех, сразу бросаюсь в глаза, вот меня все и эксплуатируют. А ребята ржали, что мне доска мала. Я и написал «писсимист», вместо «пессимист», хотя вообще пишу грамотно. Марина Владимировна засмеялась громче девчонок: «Барсов, можно было просто руку поднять!» Я сразу и не понял, пока Митька не закатился…

Потом мы стали острить, придумывать, что бы кто из наших учителей по поводу этого сказал.

Историчка наша, Нинон Алексеевна, по прозвищу Нинон-Махно, заявила бы: «Сразу видно, что вы не читаете работы классиков марксизма, типичный Махно!» Самое страшное ругательство. Если дело доходит до Махно, значит, грозит двойка!

Кира Викторовна — физик и наш класрук, в просторечии — Кирюша, дернула бы плечиком и покраснела, блеснув зубами. Она их всегда выставляет как главную свою ценность. И мне кажется, что их вдвое больше, чем у нормального человека. «Ах, Сережа, что же ты пишешь, миленький, да как тебе не стыдно?!»

Географичка Мариванна потребовала бы: «Чтоб это вы мне все оформили в виде доклада к следующему уроку!»

Таисья Сергеевна — англичанка, кличка — Таис Московская, заорала бы на всю школу: «Вы плюнули мне и душу!»

А Эмилия Игнатьевна, железный наш математик, типичный Дед Мороз, но в юбке и без бороды, посмотрела бы на меня в упор: «Не хочешь учить математику — не надо. Кому ты в жизни понадобишься без нее?!»

Больше всего бы сдрейфил наш дядя Вася — физкультурник. Он всего на свете боится, потому что выпивает. Он бы обязательно замахал руками: «Что ты пишешь, что ты пишешь, а вдруг начальство?!»

Лучше всех сочиняла речи в стиле наших учителей Антонина Глинская. Митька сразу съязвил, когда она в классе появилась: «Маленькая обезьянка с длинным именем вместо хвоста», но у нее и язык длинный. Правда, иногда ее заносит. Вот велели ей про «лишних людей» рассказать, а она об Евгении Онегине и заявила: «Первое, что можно сказать об Евгении, что он — настоящий мужчина!»

И хлоп-хлоп глазами, точно не понимает, чего все ржут.

— Интересный подход, — засмеялась Марина Владимировна.

И я подумал, что она тетка ничего, с юмором.