Читаем Когда им шестнадцать онлайн бесплатно
Пятнадцатилетние, шестнадцатилетние… Этот возраст принято называть «переходным». Собственно говоря, это не очень содержательное определение. Переходным является любой возрастной этап! Каждый период выявляет диалектические противоречия перехода на высший уровень развития. Сегодня психология уже немало знает об этих переходных моментах формирования духовных сил человека. На проходившем недавно в Москве 18 Международном психологическом конгрессе было много сказано об одной из критических точек развития личности ребенка, которая приходится на 3-й — 4-й год жизни. Но если трехлетний малыш не способен осознать те сдвиги, которые происходят в его психике под воздействием формирующих внешних условий, то острые углы развития, узлы его противоречий, возникающие в ранней юности, понимают не только взрослые, но осознают и сами школьники. Ребенок, который вчера был лишь объектом воспитания, становится сегодня и его субъектом. Он готовится принять «а свои плечи груз ответственности не только за себя, но и за весь сложный, трудный и интересный мир, в который он входит. У него активно формируются оценки всего, что происходит вокруг, формируется и самооценка личности — пока еще очень удобная и легко изменяющаяся с резкими переходами полярных понятий о самом себе, складывается определенный уровень притязаний. И происходит постоянное сопоставление одного с другим: самооценки личных качеств и поступков с оценкой, которую дают им окружающие, того, что они имеют реально, с тем, что выступает как сумма их притязаний. Вот это та совокупность внутренних отношений подростка к тому, что делает он сам и что делается с ним, с необходимостью преломляет все воспитательные воздействия и выступает как самосознание личности формирующегося человека.
Повесть «Когда им шестнадцать» представляет собой летопись жизни шестнадцатилетней девочки, ершистой, вызывающе честной, порой «современной», порой чуть «старомодной», озабоченной нелегкими проблемами мира взрослых людей, в который она вступает чуть неуклюжей походкой едва сформировавшегося подростка.
Развитие самосознания Кати Змойро, героини повести, отражается сразу как бы в трех зеркалах. Во-первых, в дневнике девочки и в «сочинениях на вольную тему», которые и составляют канву повествования. Это зеркало впритык приставлено к совести и самоуважению подростка. Во-вторых, в восприятии родителей, которые, замечая многое в поведении дочки, далеко не всегда оказываются способны ориентироваться в ее внутреннем мире. И, в-третьих, в рассказе о Кате ее учительницы, Марины Владимировны, с которой девочка многим делится, интуитивно чувствуя, что педагог может лучше и глубже ее понять, чем родители и подруги, лучше даже, чем она сама себя.
Повесть будет интересна родителям и учителям — это несомненно. Но, как нам кажется, она захватит и старшеклассников. Их не может не заинтересовать лишенная чопорной назидательности книга, читая которую, они сумеют поверять поступками и оценками Кати Змойро свои поступки и чувства, находя правильные пути формирования самостоятельного мировоззрения.
Зам председателя Научно-методического Совета по пропаганде педагогических знаний при Правлении Всесоюзного Общества «Знание», член-корреспондент АПН СССР.
А. В. Петровский
Эта девочка вначале не вызвала у меня симпатии. Сидела на уроках она на первой парте, положив подбородок на два кулачка, и строго буравила меня круглыми черными глазами, похожими на пуговицы. Время от времени взгляд ее уплывал, становясь рассеянным, и тогда она смотрела в окно. Хотя видеть могла только крыши. Если я ее окликала, она краснела, но усмехалась иронически, даже с вызовом. Однажды я решила понаблюдать, когда Катя Змойро «отключается» от урока. Происходило это главным образом во время опросов. Мои объяснения, однако, она так самозабвенно слушала, что даже рот приоткрывала…
Сочинения ее показывали, что Катя — человек своеобразный. Я никогда не могла предугадать, к какой форме изложения она прибегнет. То Катя сдавала сочинение-конспект: из одних стихотворных цитат, короткое, но логичное. То — в форме рассказа. То списывала целые страницы из критических статей… И страшно удивлялась, что я быстро определяла источники ее «эрудиции».
В общем она была из тех учениц, с которыми не соскучишься.
Вскоре выяснилось, что мы с ней живем рядом. И часто оказывались вместе, в одном трамвае. И вот тогда-то, за долгие минуты дороги, Катя в очень минимальных дозах начала со мной откровенничать. Вначале мы спорили о книгах, потом обсуждали всякие школьные происшествия. И, наконец, она заговорила, очень сдержанно, о своей жизни, планах, делах…
Как-то я пригласила ее в гости. Она вошла и ужаснулась, увидя книжные полки вдоль всей стены.
— Ой, у вас полный Шекспир… И Стендаль… И Чехов…
Голос ее прозвучал уныло.
— Подумать страшно, сколько мне надо одолеть. А как лучше — читать классиков в разбивку или собраниями сочинений?!
— Дело вкуса… — сказала я, улыбнувшись, но она осталась серьезной.
— Мама говорит, что я — перечитанная… Вот я читаю — все по интересности, а Сорока — только полными собраниями.
Сорока был ее сосед по парте, очень высокий, узкоплечий мальчик, с маленькой остриженной головкой и косо посаженными голубыми глазами.
Катя взяла у меня перечитать «Наши знакомые» Германа и с тех пор регулярно забегала за книгами. Обращалась она с ними бережно, любовно, но глотала с невероятной скоростью. И после двух ее троек по литературе (на моем уроке) я заявила, что чаще, чем раз в неделю, книги ей давать не буду.
Мы много с ней спорили о прочитанном…
Катя вначале не признавала «трудных» книг, над которыми надо думать. В частности, Фолкнера. Ее возмущало, что она «спотыкается» над любой строчкой, приходилось возвращаться иногда назад, чтобы понять смысл некоторых авторских отступлений. Но стоило мне, раскрыв роман «Осквернитель праха», разобрать при ней стилистику одного отрывка, как Катя оживилась.
— Интересно… — протянула она, — а вот мама его не любит.
Я всегда доказывала, что настоящее произведение искусства редко вызывает одинаковую реакцию, удовлетворяет все вкусы, в этом и заключается его своеобразие.
— Каждый человек обычно находит в книге что-то особенно ему близкое, совпадающее с его настроением, возрастом, — однажды сказала я, — не случайно в «Войне и мире» девочки чаще всего зачитываются главами о переживаниях Наташи Ростовой, мальчики — о Дорохове и Пете, студентов привлекают споры Андрея и Пьера Безухова…
— А мне больше всего понравилась Марья Болконская, — сказала Катя с вызовом. Она ужасно любила подчеркнуть, что имеет в отличие от других «особое мнение». — Она добрая. И у нее такая душа. Она настоящая, честная.
Помолчав, добавила:
— А вот Анну Каренину я не понимаю. В чем ее героизм, почему все взрослые ею восхищаются?! Ну, полюбила, ну, ушла от мужа, так потом чего было трагедию разводить?
— Есть люди, которые не выносят двусмысленности своего положения, гордые люди. Анна чувствовала особенное унижение при мысли, что она оказалась целиком во власти Вронского…
Катя перебила меня.
— Нет, она эгоистка. Вот смотрите, она всем жизнь испортила: и Каренину, и Вронскому, и сыну…
— А ты читала роман Толстого? — спросила я. — Или только картину смотрела.
— Какая разница? В кино не будут врать… Я от матери слышала, что классику только сокращать можно, но не дописывать. Мы три раза с девчонками бегали на эту картину. Красивая там жизнь, как в сказке. И какие тогда платья были необыкновенные, правда?!
Когда я сказала, что, очевидно, картина не так уж удачна, если главная героиня не вызвала ее симпатий, Катя использовала еще один аргумент.
— Не все ли равно, кто главный герой! Зато во время сеанса на три часа от жизни отключаешься… Отдыхаешь, пока смотришь.
— Бедный Толстой! — сказала я.
— Так ведь и литература и кино — для отдыха. Кого хотите — спросите. Отец всегда, когда голова болит, детективы читает…
Она искренне удивилась, услыхав, что и я люблю детективы, хорошие, конечно. И очень неохотно взяла с собой томик «Анны Карениной». Но я настояла, хотя Толстого Катя еще не проходила.
В течение месяца Катя запоем читала Толстого, снова и снова листая поразившие ее страницы. Она точно погрузилась в неведомый и удивительный мир и приходила ко мне с глазами лунатика… Пришлось подарить ей эту книгу. Катины глаза заблестели от удовольствия и она воскликнула, жадно спрятав «Анну Каренину» в свой портфель:
— Да, это книга! Совсем на кино непохожая. Ну вот почему они ее так испортили?
— А разве мало в картине интересного? — спросила я. — Вспомни Каренина (Гриценко), и Стиву (Яковлева), и Бетси (Плисецкую). Ведь эти актеры так теперь слились в нашем представлении с образами Толстого, что уже будет невозможно представить их иными…
Катя упрямо покачала головой.
— У режиссера этой картины оказалось одно восприятие Толстого, у тебя — другое. Значит, надо попробовать понять его точку зрения, разобраться в ней, а не отрицать ее сразу наотмашь только потому, что ты думаешь, чувствуешь иначе…
Она вздохнула. Как всякий пятнадцатилетний человек, от была весьма «нетерпима и категорична в своих вкусах и оценках…
Наблюдая за Катей в классе, я замечала, что многие товарищи хоть и восхищаются ее выходками, но не очень любят: девочки потому, что она откровенно заявляла, что ей с ними скучно, а мальчики ее побаивались. Уж очень она была ехидная. Терпел Катю только Сорока, да и то, по дошедшим до меня слухам потому, что был в нее влюблен по уши.
И еще Катя Змойро вечно воевала «за справедливость». В трамвае цеплялась к парням, которые не уступали мне место. На классных собраниях ее осеняли «великие» идеи, которые следовало немедленно претворить в жизнь. Даже мирные культпоходы в кино с ней превращались в муку: она не терпела, когда разговаривали во время сеанса, и раз так ущипнула старосту Сеню, что он заорал голосом перепуганного поросенка.
Вкусы, мнения ее о людях, книгах менялись со сказочной быстротой. То она кем-нибудь восхищается, то почти «а другой день заявляет.
— Кретин! Ничтожество! Пустышка!
То терпеливо слушает возражения, иронически усмехаясь, а потом вдруг взрывается и высказывает собеседнику все, что о нем думает.
Ко мне она тоже придиралась, считая, что я слишком либеральна в отметках. И мне стоило большого труда ее убедить, что для меня сущность ученика не определяется его знаниями на отдельных уроках, знанием учебника, что важнее всего — самобытность мышления…
Порывистость, резкость Кати приводила к тому, что она и выделялась из коллектива класса, и в то же время страдала, что «идет не в ногу» со всеми. А поэтому старалась иногда завоевать дешевую популярность товарищей дерзостями, взбалмошными выходками и несколько раз зарабатывала четверку по поведению.
А ее ревность! Ужасно она была деспотична. Стоило ей с кем-нибудь подружиться, как она требовала, чтоб ее подруга хранила ей абсолютную верность. Даже на меня она огрызалась, когда замечала, что я с кем-нибудь из нашего класса задерживаюсь после уроков, лишая ее, Катю, традиционных совместных поездок в трамвае.
Знакомство и дружба с Катей совпали с моим увлечением сочинениями на вольную тему как одной из форм воспитательной работы.
Для сочинений на вольную тему Катя завела особую тетрадь, сделав надпись на внутренней стороне обложки.
«Марина Владимировна! Чур не читать вслух, в классе. Это только для вас».
Потом я прочла три ее сочинения: «Мой отец», «Кого из родственников ты больше любишь?», «Моя мама».
Раньше я страшно любила отца, хотя видела его мало. А может быть — именно поэтому. Он у нас военный, полковник, много бывает в командировках, да и работает далеко от дома. В общем, общалась я с ним по воскресеньям. Он меня после завтрака уводил гулять, чтоб «дать маме отдохнуть». Мы ходили в кино, в цирк, в парк, на всякие утренники, и он покупал мне конфеты. И хоть он человек неразговорчивый, мне было с ним всегда интересно. Он умел меня слушать. Я ужасно гордилась его орденами, фронтовой биографией, даже его вспыльчивостью, о которой у нас дома постоянные разговоры.
А больше всего меня восхищало его отношение к людям. Он вечно за кого-то хлопотал, воевал, и мама называла его «юным общественником». Ее злило, что у нас «проходной двор»: чужие люди ночуют, их надо принимать, кормить. А вот я — преклонялась перед отцом. Он ведь поддерживал дружбу с фронтовыми товарищами, помогал семьям погибших, кого-то разводил, мирил, ездил даже «воспитывать» каких-то мальчишек, «безотцовщину». Никак не мог забыть о своем «батальоне».
Как-то я возмутилась:
— Почему же о твоих солдатах никто не писал, если они герои.
— Обо всех не напишешь.
…И я мечтала, что, когда вырасту, обязательно напишу, — об этих людях. Это — долг нашего поколения. Чтобы как можно меньше осталось безвестных героев. А то мы часто злимся на пожилых, когда они нам замечания делают. А они, может, в прошлом — герои…
Родилась я в своей семье поздно, пять лет спустя после войны. А до меня у них был сын, только он умер во время войны. Отец и мама однолетки, и они все боятся, что «не поставят меня на ноги». Разговоры об этом я часто слышу. По-моему, они иногда даже жалеют, что родили меня…
И вот вчера отец принес два билета на концерт. Вообще, он от искусства человек далекий и взял билеты только потому, что мама недавно его попрекнула, что он ее никуда не водит. Билеты были на эстрадный концерт. Мама сказала, что неважно себя чувствует. И велела мне с ним идти. Отец был недоволен, но промолчал, а я обрадовалась. Я ведь редко куда хожу, у меня «режим»!
На концерте все шло мирно. В антракте мы даже с отцом пошли в буфет и выпили пива (он) и воды (я). И еще я помню, поглядела на него и вдруг подумала, что он у нас уже старый, кожа шеи над кителем висит и волос на лбу маловато…
А когда вернулась домой, мама начала ворчать… ей точно обидно, когда она мне делает приятное. Потом обязательно все испортит. Ну, и вот она завела: меня балуют, развлекают, а я — лодырь, не убираю за собой, всегда мои книги разбросаны на подоконнике, рядом с кроватью, на которой сплю.
Я сказала, что сначала поужинаю, а потом уберу. У меня было хорошее настроение. И в голове вертелась одна из песенок, которую исполняли на концерте. Я даже напевала тихонько. И тут отец вдруг вмешался и таким голосом, точно я его подчиненная, приказал мне немедленно все убрать. Ужасно мне стало обидно. Я стиснула зубы и нарочно перекладывала книги, медленно, как паралитик. Мама позвала меня ужинать, а я отказалась из упрямства. Сказала, что «уже» — не хочу.
Тут отец вдруг начал кричать. Я растерялась, а мама начала меня уговаривать таким бархатным голосом. А мне очень трудно удержаться от слез, когда обидно. Я уткнулась в подушку и разревелась.
Я и сейчас вздрагиваю, когда вспоминаю, что отец мне кричал. Оказывается, он все грехи мои помнит. А я, когда зимой он меня ударил один раз по лицу, ему это простила. И очень я захотела, чтобы его Сова увидела. Она всегда в школе разливается насчет уважения к родителям…
