Читаем Тень Галена онлайн бесплатно

Башню на Фаросе, грекам спасенье, Сострат Дексифанов,

Зодчий из Книда, воздвиг, о повелитель Протей!

Нет никаких островных сторожей на утесах в Египте,

Но от земли проведен мол для стоянки судов,

И высоко, рассекая эфир, поднимается башня,

Всюду за множество верст видная путнику днем,

Ночью же издали видят плывущие морем все время

Свет от большого огня в самом верху маяка,

И хоть от Таврова Рога готовы идти они, зная,

Что покровитель им есть, гостеприимный Протей.

Посидипп, III в. до н. э

***

Распутывая хитросплетение событий, нередко можно заметить, что самые значительные из них никогда не произошли бы без случайного совпадения, запустившего неумолимый ход дальнейших происшествий. Так произошло и со мной!

Меня зовут Квинт Гельвий Транквилл. Квинт, если короче. И, вероятно, вы никогда не узнали бы о моей судьбе, шепни боги моему отцу назвать сына любым другим именем. Повторюсь – любым!

А зачем мне знать о твоей судьбе, Квинт Гельвий как тебя там? – может возмутиться любой, кто возьмет в руки эти папирусные свитки. И, несомненно, он будет прав! Так что прежде, чем я продолжу, стоит сказать пару слов ему в ответ.

Моя жизнь оказалась столь же долгой, сколь и удивительной. И, если боги будут милосердны – я поживу еще немного. Но каким бы насыщенным ни был мой собственный жизненный путь – в первую очередь я собираюсь писать совсем не о себе. Куда важнее рассказать о тех, кто был со мною рядом. Или, точнее, быть рядом с кем повезло мне самому – вне всяких сомнений, меня окружали Великие!

Волею богов, чьи замыслы неисповедимы, с юности моим учителем стал величайший врач. И я вовсе не хочу преувеличить — это даже не мои слова. Я услышал их лично, из уст величайшего императора!

Много лет минуло, с тех пор как Марк покинул нас и я, среди тысяч других, был рядом, когда орел взлетел с погребального костра и унес его храбрую душу. В тот день Рим, впервые за век, проливал слезы искренне.

Как после солнечного дня случается дождь, а после щедрого урожая – засуха – я также был поблизости, когда всем известным миром начал править худший в истории сумасброд. Я видел расцвет и упадок, перевороты Палатинского[1] дворца и гной ран умирающих легионеров. Слышал речи риторов и софистов[2], от восхищения которыми мурашки бежали по моей спине. И также слышал вой взбешенных варваров и львов, зубами рвущих человеческую плоть, мурашки от которых бежали совершенно также.

Пожалуй, довольно высокопарности. Тому неравнодушному, кто все еще читает эти строки, уместнее будет рассказать обо всем по порядку. И о Минерва[3] – ты покровительствовала мне более полувека! Помоги же и сейчас, стараясь для истории, достойно вспомнить все те годы, что помогла достойно прожить. Хотя о том уж пусть рассудят потомки.

Ну а мы начнем.

Сейчас я удивительно похож на те сморщенные фляги из грубой кожи, в каких вызревает вино в подвале, подальше от солнечной стороны. Но, когда все начиналось, мне шел семнадцатый год и я лишь недавно надел взрослую тогу[4]. Молочно-белую, тонкой работы – предмет гордости и то важное из обихода уважающего себя римского гражданина, на чем не экономил мой отец. Теперь, облачившись в нее по утру, я мог производить самое благоприятное впечатление на любого, ведь первым делом люди оценивают кто перед ними по внешнему облику. И если пятна на дешевой тунике[5] – признак раба, или бедного землепашца, то благородные драпировки новой тоги выдают, по меньшей мере, преуспевающего горожанина, а может даже и всадническое сословие.

Хоть я и пустился в рассуждения об одежде, пусть читатель не увидит в этом мою нескромную склонность к изящным вещам и манерам – упаси Юпитер[6]. Я упоминаю первую тогу лишь потому, что ее самолично сшил мой отец.

Марк Гельвий Транквилл, а именно так его звали, много поколений был квиритом[7] – римским гражданином – моя семья не была избалована деньгами. Когда беспутный и ни в чем не знавший меры прадед – последний член рода Гельвиев, родившийся в Риме, промотал все семейное состояние – в погашение долгов его лишили родового поместья на Эсквилине[8] и изгнали в недавно обретенную провинцию. В назидание другим азартным игрокам и дабы не смущал он гордых граждан в Вечном городе своей несостоятельностью. Три следующих поколения рождались и жили в Александрии. А ведь когда-то, еще при Республике, среди нашей родни был даже сенатор! Так, по крайней мере, рассказывал мне отец.

После позорного переезда, мой дед Тит, тогда еще молодой, но уже смышленый юноша, на оставшиеся от семейного капитала крохи, организовал небольшое предприятие, продавая ткани и занимаясь мелким пошивом. Честным и кропотливым трудом, год за годом он смог кое-что скопить, и теперь семейное дело продолжал мой отец. Иные могут сказать, что это не самое благородное занятие для римлянина. Но в Александрии, снабжающей тканями едва ли не всю империю, такое дело имело несомненные перспективы. Правда, без солидного капитала, с которым можно было бы расшириться и потеснить богатых конкурентов – не быстрые.

Зато я, с ранних лет помогая отцу в лавке, привык к воздержанности, а также собрал любопытнейшую коллекцию костяных и кованных игл. И, конечно же, научился весьма искусно шить. Пусть это считается ремеслом скорее женским, но ведь никогда не знаешь, что пригодится тебе впредь. И именно владение иглой потом не раз выручало меня в той неожиданной профессии, к которой привели боги.

Первым на продолжение семейных занятий стоял мой старший брат. За ним еще один – ну а я был самым младшим, не считая нашей очаровательной сестренки. Так что, желая все-таки пристроить меня к какому-то делу, но не имея для того особых знакомств – мой отец поощрял меня на самостоятельную и кропотливую учебу, с самого детства стараясь привить такие непопулярные в широких кругах добродетели, как любопытство и трудолюбие.

Наверное, он хотел бы, чтобы я сделал карьеру при александрийской администрации, потому как телесная слабость и природная миролюбивость делали меня малопригодным для военной карьеры. Итак, последние несколько лет своей юности я постигал всевозможные премудрости.

Дабы обучить меня тонкостям латыни и греческого, азам этикета, искусству беседы и основам философии – отец нанял для нас со средним братом пару учителей. Не самых востребованных, но умеющих красиво преподнести себя и клявшихся научить самым важным «основам». А главное – довольно недорогих. Пусть отцу нелегко было оплатить и их труд – здесь он постарался дать нам с братом все, что смог. Старшего он учил торговле самолично, ну а хваленые греческие риторы и софисты оказались совершенно не по карману ни для кого из нас.

Как вскоре выяснилось – без эллинских светил я мало что потерял. Ораторские таланты обошли меня стороной, но я полюбил читать и особенный интерес проявил к наукам естественным. А любой, кто бывал в Александрии, конечно же знает, где искать жадных до манускриптов юнцов.

Разумеется, в храме Сераписа – той части александрийской библиотеки, что доступна для входа всем желающим! Хотя, надо заметить, юнцов-то там, как раз, нечасто можно встретить. Тем было лучше для меня.

***

Как-то раз, пережидая самые знойные часы, я укрылся в тени хранилища и, привалившись спиной к ромбовидным полкам, доверху забитым папирусными свитками, лениво читал. Вокруг меня стояли бюсты великих полководцев, царей и ученых древности. Но больше всего украшавших библиотеку скульптур были посвящены героям и богам эллинской мифологии, сквозь народные предания навечно вошедшим в известность.

Было тихо. Пахло свежим деревом, тайнами и пылью мудрости веков. Свет отблесками ложился на мраморные плиты – тут и там по ним сновали любопытствующие.

Либрарии – рабы, изготавливающие кодексы и свитки, сидели здесь же. Вместе с глютинаторами, что занимались склейкой – они переписывали манускрипты, полировали торцы свитков пемзой, а для особо важных документов и свидетельств изготовляли кожаные футляры, дабы вечность раньше срока не забрала их.

В часы, когда читать философские трактаты мне становилось невмоготу, я обращал свое внимание на Аттические ночи Авла Геллия[9], но порой, признаюсь, опускался и до Сатирикона Петрония[10].

Что именно за трактат шелестел тогда под пальцами – годы не сохранили в памяти. Для пути моего познания никто не нарисовал маршрутной карты, так что я изучал все, что попадалось под руку. Кажется, это было что-то из работ Эпикура[11].

Звуки перебранки и громкое шуршание сандалий двух пар спешащих ног, шагающих по мраморным плитам где-то рядом, вывели меня из дремы. В проеме между рядами полок остановились двое мужчин. Один из них был мне знаком – я увидел смуглого раба Ахмоса, сурового привратника-египтянина. А рядом с ним стоял высокий, очень изящно и дорого одетый молодой человек.

– Вот Квинт – ткнул в меня своим толстым пальцем Ахмос.

Повисла тишина и несколько неловких мгновений мы втроем непонимающе переглядывались.

– Квинт? Ты шутишь? Это Квинт!? – вспылил молодой человек – Я ищу труды Квинта из Рима! Труды! –прикрыв лицо широкой ладонью, он закатил глаза.

– Анатомические – протянул он упавшим голосом. Было видно, как он разочарован. Мне послышался легкий акцент.

– Квинт – он римлянин – невозмутимо пробурчал привратник, не собираясь признавать ошибок. Ни любимцем муз, ни утонченным проводником по литературному наследию Ахмос, конечно, не был. Зато грозно выглядел и мог кулаками постоять за любую коллекцию свитков, если кто-то шумел или приходил в библиотеку с целями далекими от постижения мудрости предков. Так что невозможно было переоценить его прикладную полезность и местный хранитель его по-своему ценил, часто оставляя подежурить и удаляясь для полуденного сна.

Я успел подняться и, поспешно отряхивая тогу, сделал шаг навстречу внезапным гостям.

– Квинт Гельвий Транквилл –– может быть смогу помочь чем-то? Последнее время я часто бываю тут, вдруг видел? Анатомия, вы сказали? – несколько сбивчиво представился и уточнил я.

Какое-то время он испытующе смотрел на меня. Тёмные, хорошо уложенные волосы, тонкие черты лица, широкие плечи. Его облик излучал уверенность, быть может даже горделивость, а лицо выдавало человека благородного. В одеждах я приметил дорогой шелк.

Было достаточно, чтобы понять – передо мной молодой патриций. Отпрыск какого-нибудь аристократического рода Александрии, а может и богатый наследник, прибывший из Рима.

– Элий Гален – протянул мне и пожал руку новый знакомый. Он был почти на голову выше меня, немного худощавый, но жилистый и крепкий. Судя по имени, кажется, грек. До меня донесся аромат дорогих благовоний, с нотами сандала и гвоздики.

Гален все также пристально разглядывал меня, и я слегка поежился под столь цепким взглядом. Впрочем, теперь он улыбался и выглядел вполне дружелюбно.

– А с какими медицинскими работами знаком? Надеюсь, ты не методист? – он прищурился.

Я никогда не погружался в медицинские изыскания и понятия не имел, о чем он спрашивает. Но в тот момент мне страстно захотелось щегольнуть и показаться толковее. А заодно, пусть и самую малость, оправдать слова Ахмоса, спутавшего меня с загадочным Квинтом из Рима.

Набравшись смелости я выпалил имя единственного врача, о каком мне доводилось раньше слышать – Гиппократа.

Гален удивленно поднял брови, поджал губы, словно сомневаясь или размышляя о чем-то и, мгновением позже, искренне просиял.

– Гиппократик? – как же мне радостно это слышать, юный друг! – уверяю, ты на истинном пути! Гиппократ, быть может, не объяснил многие вещи, зато он ничего не объяснил неверно!

Имя древнего врача будто бы раскололо незримую стену формальностей, которую, как я уверен, любой не раз ощущал, разговаривая с незнакомцем. И чем выше бывал его социальный статус – тем ощутимее казалась и стена.

Я замялся и хотел признаться, что вовсе не изучаю медицину и готов лишь помочь в поиске нужного свитка, но Гален уже возбужденно ухватил меня под локоть и, пылко разразившись тирадами, повел по коридору на глазах у изумленного Ахмоса и пары случайных зевак.

– Третий год, юный Квинт, представь только, я в Александрии, но какое разочарование! Великий город, мудрость веков, а кругом одни идиоты! Дрянные вода и еда, но все это мелочи, а вот что куда важнее – Гален говорил очень быстро, с заметным греческим акцентом, – они ничего не смыслят в анатомии и убеждены, что она бесполезна в работе практика. Представляешь?

Замешкавшись, я не успевал отвечать ему.

– По сосудам у них течет пневма[12], а мозг и вовсе железа, производящая слизь, чтобы остужать сердце как источник всякой мысли. И это в Александрии, где легендарный Герофил вскрывал тела десятками! В Александрии, где самые сложные процессы и блестящие гипотезы были выдвинуты уже несколько веков назад!

Я растерянно слушал все это, едва поспевая за увлеченным собеседником, который, как казалось, вовсе и не требовал, чтобы я хоть что-то ему отвечал.

– А его описания пульса, нервов и сухожилий? Ты уже успел познакомиться с чем-то из его работ? Я регулярно делаю вскрытия, животных конечно – могу поделиться с тобой парой интересных наблюдений. А в целом…Они не врут, наверное. Быть может, Квинт в самом деле не оставил записей – но знаешь? Я все равно не теряю надежу обрести его рукописи! Однажды…

Сбитый с толку я не мог вставить ни слова – таким плотным оказался водоворот его монолога. А Гален все продолжал и стремительно вел меня по направлению к выходу из библиотеки.

– Здорово, Квинт, что ты с юности и не от нищеты выбрал медицину. Это искусство в наши грубые времена не оценено по достоинству, но ведь еще Гомер[13] говорил, что самое главное это… Помнишь, как в Илиаде[14]?

«Можно, что хочешь, добыть, – и коров, и овец густорунных, можно купить золотые треноги, коней златогривых, — жизнь же назад получить невозможно!» А как жизнь, без здоровья? А здоровье без врачей и их умений?

Шагов через тридцать Гален остановился и на миг о чем-то задумался, а потом резко взглянул на меня.