Читаем Тень Александра онлайн бесплатно

Есть нечто, доставшееся мне от далеких предков: какие-то приметы предвещают почти наверняка, что день будет трудным. К примеру, вы просыпаетесь с тяжелой, словно с похмелья, головой, один в своей постели и находите на подушке крохотную записку:

— Черт побери!

Если наручные часы показывают десять тридцать, значит, вы опаздываете на два часа. Если к тому же в шкафу не осталось ни одной чистой майки, а кофеварка рычит, изрыгая желтоватую бурду, можно окончательно прийти к заключению, что боги вас невзлюбили.

Я немного подремал в постели, но был вторник, единственный день в неделе, когда я мог чувствовать себя в музее спокойнее, так как по вторникам он закрыт для посетителей. Я встал, ругая некачественный алкоголь, бестолковых женщин, аспирин, которому доставляет злобное удовольствие постоянно находиться не там, где его ищут, и все остальное, что попадалось мне под руку.

Побрившись и ополоснувшись холодной водой, потому что и колонка тоже решила добавить свой пунктик в список моих неурядиц, я натянул майку, в которой был вчера, потертые вылинявшие джинсы и старые башмаки для походов. Завязал низко на затылке нечто вроде конского хвоста и по привычке критическим взглядом осмотрел себя в зеркале, что висело у входной двери. Женщины часто говорили мне, что я похож на персонажа из фильмов на античную тему — с широкими плечами, светлой лохматой шевелюрой, улыбкой, которая проявляет ямочки на щеках, как у молодого героя-любовника, и грубыми чертами лица. Должен заметить, что в это утро Бен Гур [1]выглядел неважно. Кровавые прожилки избороздили белки моих голубых глаз, их синева приобрела серый цвет, а длинный шрам, который тянулся вверх по левой щеке, выделялся более чем когда-либо на моем лице, едва тронутом загаром, несмотря на жару, которая свирепствовала два месяца.

— Что ты на это скажешь? — спросил я у фотографии, которая стояла на шкафчике у входа.

Мне показалось, что шафрановые глаза взглянули на меня с укоризной, и я улыбнулся.

— Так себе, да, Этти?

Я сдул с фотографии легкий налет пыли и почувствовал, как у меня слегка защемило сердце. Когда я сделал эту фотографию? Во время нашей последней поездки в Дели? Или это было в Мадрасе? Какая разница? Как всегда Этти был весел, улыбался. Его белая льняная рубашка резко контрастировала со смуглой кожей и очень черными волосами с синеватым отливом. Золотистые глаза озаряли лицо с тонкими чертами. Для меня — глаза короля. Глаза, которых его соотечественники не видели, поскольку далит, «неприкасаемый», [2]должен опускать их в присутствии тех, кто принадлежит к касте «чистых».

Я никогда не мог понять, что побуждало Этти регулярно отправляться в Индию, где он становился полным ничтожеством, худшим, чем собака. Хотя собаки все же имеют право на плошку воды из скважины на кухне. А Этти даже не мог ступить на крыльцо дома.

«Я совершил зло в прошлой жизни, — говорил он, — и вполне справедливо, что расплачиваюсь за него в этой».

Как стал он таким страстным приверженцем религии, повергшей его в ранг изгоев, оставалось для меня тайной. Некоторые его поступки меня поражали. Если не забавляли…

— Оставь в покое эту мышку, Морган!

— Эта мышка в моей кухне.

— Может быть, это твоя бабушка или твоя мать! Поставь метлу!

— Черт возьми, Этти! Это просто мышка. Они приносят всю грязь, эти маленькие твари!

— Если ты причинишь зло этому бедному зверьку, превратишься в таракана!

Индрани (так он назвал эту барышню, когда приручил ее), таким образом, заставила нас терпеть ее сомнительную компанию почти два года. И пусть никто не обольщается, что он тоже сможет приручить одну из таких зверушек, увидев, как она спешит на зов, когда произносят ее имя, прыгает в наружный кармашек рюкзака, как она гуляет в саду Тюильри или набрасывается на пульт дистанционного управления проигрывателя, если музыка ей не нравится. Я охотно допускаю, что Индрани была необыкновенная мышка, но чтобы из-за этого быть удостоенной поминальной службы и пышных похорон (с приношениями в виде крошек бисквита и кремации в раковине на ложе из веточек) — это было больше того, что моя серьезная натура могла вынести. Итак, Этти совершал обряд богослужения в кухне, а я в это время корчился от смеха на диване в гостиной. Я заметил, какой оскорбленный вид был у него, когда он вышел, чтобы пойти бросить священные останки, с благоговением помещенные в погребальную урну (коробку из-под вермишели), в Сену.

Вот такой он был, и я ни за что на свете не хотел бы изменить его.

— Этти…

Прозвенел резкий звонок, и я подскочил, чуть не опрокинув рамку с фотографией. Заметить на будущее: надо сменить телефон.

— Алло? — произнес я с бьющимся сердцем.

— Мор? Я тебя разбудил? Ты хорошо сделаешь, если поспешишь, получили целый контейнер горючего для продвижения вперед.

— Кто дал тебе мой телефон, Ганс? — недовольно спросил я.

— Плевать, приходи, говорю тебе!

— Что там?

Детский смешок и несколько ругательств.

— Увидишь!

Вздохнув, я положил трубку. Что еще придумал этот безмозглый мальчишка?

С рюкзаком за спиной я вышел из своей квартиры на улице Ришелье — спасибо папа, известному специалисту по Азии, которому его книги и телевизионные передачи позволили подарить нам, мне и Этти, эту кокетливую квартирку к нашему двадцатилетию, — и забрал свою корреспонденцию у мадам Ризоти, консьержки дома. Было около одиннадцати часов, и приятный запах рагу, которое томилось на медленном огне, заполнял каморку. Все годы, что я ее знал, а тому уже пятнадцать лет, бедная женщина треть своего времени проводит за готовкой, вторую треть — в ожидании прихода рабочего из товарищества владельцев квартир, который — она в этом была убеждена — установит почтовые ящики, чтобы ей не приходилось больше заниматься корреспонденцией, а последнюю треть — сплетничая с мадам Фреон, вдовой с третьего этажа.

Я распечатал свою корреспонденцию прямо при ней и выбросил рекламные проспекты и письма из музеев Франции в мусорную корзину.

— Подождите, мсье Лафет, — пропищала она тоненьким, как у канарейки, голоском, — для вас есть еще пакет.

Она не спеша — чтобы продлить томительное ожидание? — прошла в свою каморку и вернулась, держа в руках маленький пакет с берлинским штампом.

— Это от мсье Лафета-отца, я полагаю, — сказала она, потирая свои маленькие розовые ручки.

Она очень любила так называть папа, мне же присвоила титул «мсье Лафет-сын» в тот день, когда увидела «мсье Лафета-отца» в восьмичасовых вечерних новостях по случаю выхода в свет его «кирпича» об Индии. В тот день в глазах мадам Ризоти мы стали важными персонами, достойными в ее табели о рангах стоять в одном ряду с известными актерами и коронованными особами. Недели через две я наплел ей, что во время Французской революции нам пришлось изменить нашу аристократическую фамилию де Ла Фет на Лафет, чтобы избежать преследований. Я нарисовал ей патетическую картину того, как мои предки шли босые по снегу, сжимая замерзшими руками фамильные гербы, — «вы знаете, мадам Ризоти, тогда в июле было дьявольски холодно». Этти больше месяца корил меня за то, что я так разыграл эту кумушку, хотя боги знали, как славная Ризоти ненавидит его.

— Надо бы сказать мсье Этти, чтобы он не открывал окна, когда готовит свои пакистанские кушанья. Соседи жалуются на запах. Он не у себя на родине.

— А мне запах карри [3]не кажется неприятным, мадам Ризоти, и уже в который раз говорю вам: Этти не пакистанец.

— Эти люди, вы же знаете, все на одно лицо.

— То же самое Этти думает о европейцах…

— Мсье Лафет-отец в полном здравии? — спросила она, с любопытством следя за моими пальцами.

Не ответив, я бросил обертку и шпагат в ее мусорную корзину.

— Как же это прекрасно — вот так путешествовать. Мой сын в прошлом году побывал в Нью-Йорке, по делам. Он получил повышение по службе, я вам уже говорила это?

— Восемь или десять раз, только на этой неделе.

В пакете оказалось нечто спутанное из рыжей шерсти и веревки, испускающее запах плесени.

— О, очередная выдумка папа…

— Что это? Маленькая маска? Африканская?

Я с обольстительной улыбкой протянул это ей.

— Что-то вроде… Вам нравится? Я вам ее дарю.

— О, мсье Лафет, нет! Это же подарок мсье Лафета-отца! Я не…

— Полно, — настаивал я как истинный обольститель. — Вы обидите меня, если откажетесь. Знаете, это старинная вещица. Могу заверить вас, что ни у кого в квартале нет ничего подобного. Каждая такая вещь уникальна, и она приносит счастье. Возьмите, прикрепите ее за шерстинки над кассой. В общем, за волосы…

Счастливая, она схватила кнопку и прикрепила подарок папа в холле у входа в швейцарскую, на самом виду.

— Мсье Лафет, — жеманно сказала она, — право, у меня просто нет слов… Право, я так тронута… Из чего она сделана? Похоже, что из терракоты, или нет?

— Кустарное производство. Рецепт держится в тайне, — добавил я, подмигнув.

— О!

Опаздывая на добрых два часа, я отправился в Лувр, оставив мадам Ризоти восторгаться своей «древностью». Подарить мне в память о своих путешествиях маленькую голову… вылитый портрет Антуана Лафета!

Был конец июня, солнце шпарило вовсю, и я не без удовольствия вошел в кондиционированную прохладу Лувра. Высокие просторные коридоры всегда вызывали у меня мысли о нерациональности их использования. Столько голых стен, слишком широких проходов, в то время как целые коллекции свалены в подвалах… Мои подметки поскрипывали на плитках пола, дыхание, усиленное безнадежной пустотой длинных коридоров, казалось хриплым. По вторникам музей выглядел могилой, он пах замшелым камнем, прогорклыми красками и старым паркетом. Если долго идти по этим безлюдным коридорам, можно очень скоро впасть в депрессию.

Поэтому я быстро проскочил в полуподвал, где находился мой кабинет. Там бурлила жизнь, и это сразу заставило меня забыть гробовую тишину верхних этажей. В подвальных галереях подсобные рабочие в синих комбинезонах сновали, словно термиты, перетаскивая ящики или катя поддоны.

От странного запаха нафталина у меня вдруг перехватило горло, желтоватая пыль покрыла мою майку.

— Привет, Мор! — бросил Ганс.

Он нес небольшой пластмассовый поднос, уставленный чашечками с кофе, аромат которого на какое-то время перекрыл запах акарицида. [4]Этот молодой сумасброд свалился на меня, как июньская гроза. Ганс был внуком одного из лучших друзей моего отца, известного эллиниста Людвига Петера, который руководил моей работой о военном обществе классической Греции. Этот славный человек вбил себе в голову мысль сделать из своего внука, порхающего по жизни папенькиного сыночка, усидчивого историка. Он попросил меня подыскать для него место стажера в Лувре, в чем я, к моему великому сожалению, не смог ему отказать. Я не нашел ни малейшей зацепки, как заинтересовать античностью этого тощего двадцатилетнего красавчика, более экзальтированного, чем какая-нибудь кокаинистка-чихуахуа. [5]Он думал только о серфинге, технике, девицах и «стиле» (он произносил это слово в растяжку — «стиииль»), и этот «стиииль» определял, судя по всему, и look, [6]и его дела в противодействие всему has been, [7]к чему, согласно его критериям, возможно, принадлежал я.

Его худощавая фигура ловко, зигзагами проскочила между рабочими, и я взял с подноса чашечку с кофе.

— Надеюсь, ты ничего туда не подсыпал? — спросил я его с улыбкой.

— Не мечут сокровища перед свиньями.

— Бисер, — поправил я его. — Чем это так воняет?

Он пританцовывая сделал шаг и смахнул со лба прядь обесцвеченных волос.

— Пойди загляни в свой кабинет!

Я вопросительно приподнял бровь.

— В мой кабинет?

Ганс попрыгал на месте и скорчил гримасу, от чего на щеках у него появились ямочки.

Через несколько лет он наверняка станет очень интересным мужчиной, но пока же производил впечатление неловкого юнца, который все еще продолжает раскрываться. Ноги и руки у него, покрытые коричневым пушком, были слишком длинные для его тела, которое только начинало раздаваться вширь, а кукольные щечки с редкой бороденкой делали его моложе, чем он был на самом деле.

Он поставил поднос на какой-то ящик, и я последовал за ним в «БСУ», как он называл мой кабинет. «Бюро срочных услуг». Это я. И правда, я — единственный — был ответствен за службу, созданную специально для меня с любезным, похожим на шантаж участием нашим обожаемым заведующим Жаном де Вильнёвым. Бездельник, который прятал в своих стенных шкафах больше фетишей, чем какой-нибудь аятолла, подарок судьбы для археолога, не очень щепетильного в стремлении к «теплому местечку», далекому от раскопов. Поскольку угрызения совести меня никогда не мучили, я предложил этому пятидесятилетнему человеку выбрать между официальным разоблачением «сокрытия археологических материалов» — находящейся в его деревенском доме в Трувиле великолепной коллекции греческих ваз, которую он приобрел у моего знакомого торговца античностью, — и созданием отдела «Неисследованные археологические находки» под руководством вашего покорного слуги. Любовь к науке и уважение к изысканиям заставили его сразу же прийти ко второму решению. Благородная душа…

И вот уже почти полтора года я проводил свои самые светлые часы, собирая и изучая то, что называют «археологическими загадками», скрупулезно разбирая отчеты об открытиях самых необычных, о машине Антиситера [8]с электрическими батареями [9]более чем двухтысячелетней давности, найденными в девственном раскопе Кхужут Раби, неподалеку от Багдада. И это не единичный пример. Я регулярно передавал плоды своих изысканий в распоряжение пользователей Интернета, размещая их на веб-страницах. Весьма сомнительными средствами я получил от Вильнёва вычислительную машину последней модели, чтобы иметь возможность аккумулировать свои данные на сервере Лувра.

Когда я распахнул дверь своего кабинета, дыхание у меня перехватило от резкого запаха нафталина, смешанного с запахом мирры, который и так витал в подвальных помещениях, но я никак не мог понять, откуда он идет.

— Сюрприз! — насмешливо произнес Ганс.