Читаем Темыр онлайн бесплатно

Донеслось первое пение петухов, и Ахмат подумал, что уже рассвело. Он приподнялся на постели, у изголовья лежала свернутая одежда, оделся и открыл дверь. На востоке слабо занимался рассвет. Ахмат перекрестился и вышел во двор.

Телята просовывали бархатистые головы между корявыми перекладинами ворот и поглядывали на маток, пощипывавших свежую, покрытую росой траву.

Собака, лежавшая, свернувшись в клубок, под лестницей, поднялась и, виляя хвостом, подошла к Ахмату. Коровы заметили приближение хозяина и перестали щипать траву; телята плотно прижались к воротам.

Ахмат погладил по голове пятнистого теленка, почесал ногтем его лоб и ласково пробормотал:

- Погоди-ка, погоди, сейчас подпущу тебя к матке…

Он вышел за ворота, чтобы спустить с веревки буйволицу, с вечера привязанную к пню среди ольховых деревьев, обвитых виноградными лозами. Но в рощице он не нашел животного. Старик посмотрел по сторонам, - его взгляд упал на обрывок веревки, лежавший у пня.

- Разорила! Должно быть, забралась в кукурузу.

Шаркая чувяками, он бросился искать и, перемахнув через поваленный, примятый плесень, вбежал на кукурузное поле - след вел сюда.

- Чтоб тебя съели псы! Пропали мои труды! - жалобно восклицал Ахмат.

Он прошел еще немного и увидел виновницу своих волнений; наевшись, она мирно лежала под тенистым деревом и неторопливо жевала.

Увидев хозяина, буйволица перестала жевать, встревоженная, встала и побрела к дому.

Ахмат шел следом и угрожающе замахивался палкой.

- Погубила! Чтоб тебя собаки разорвали…

Животное прислушалось к грозному голосу хозяина и побежало трусцой, ломая стебли; выбравшись из кукурузы, буйволица, снова мирно жуя, будто ничего и не случилось, дошла до ольхового пня, того пня, к которому была раньше привязана, и даже ткнулась в него лбом: «Видишь, хозяин, я знаю свое место».

Ахмат наскоро оплел свежими прутьями сломанный забор и подошел к буйволице.

- Подожди у меня! Я так привяжу тебя, что и святые духи не смогут отвязать!

Он скрепил узлом концы разорванной веревки, вошел во двор, подпустил к маткам нетерпеливых, тихо мычавших телят и подоил коров. Когда он вернулся домой с теплым молоком, жена его Селма еще спала.

- Лежишь, бара [1], чтоб тебя молнией ударило, - проворчал добродушно Ахмат. - Вставай, молоко прокиснет.

Селма упрекнула:

- Что с тобой? Зачем так рано будишь?

- Что со мной? Буйволицу спроси - она тебе скажет! - сердито ответил он. - Уморю ее на привязи, окаянную… - Он взял толстую длинную веревку и хмурый вышел за ворота.

- Ох, как горько во рту, должно быть, заболею малярией, - сказала Селма, потягиваясь.

Она была недовольна тем, что муж так рано подоил коров. Одевшись, Селма пошла на кухню и подбросила в очаг легкие, сухие сучья; когда она снимала с огня вскипевшее молоко, вошла дочь Шазина, - ее в семье звали Зиной.

- Ты так рано встала, мама! Я бы сама управилась.

- А ты зачем поднялась?

- Меня разбудил папа. Он бранился.

- Разве ты только сегодня узнала характер отца? Опять буйволица забралась в кукурузу.

Зина всплеснула руками: ох, эта лохматая, должно быть, все там потоптала!

Девушка выбежала из кухни и через минуту была в поле. Беда! Кукуруза объедена, вытоптана, повалена. Зина, нахмурившись, принялась поднимать и выпрямлять золотистые стебли. Некоторые еще могли стоять, а для остальных Зина находила палочки и ловко подпирала их. Затем девушка подошла к отцу, починявшему забор, и молча стала помогать ему.

- Иди домой, дад ,[2] и свари мамалыгу, - сказал Ахмат.

Когда работа была окончена, Зина вернулась домой и приготовила завтрак. Вошел усталый Ахмат, поставил у стены топорик и неторопливо присел; его мысли занимала все та же проказливая буйволица.

- Ну что с ней поделаешь! Подохла бы, что ли! - бормотал он.

Селма проворчала в ответ:

- Буйволица - животное! Что она понимает! Ты сам во всем виноват! Кто же привязывает веревочкой такое огромное животное, да еще с норовом? Так тебе и следует!

- Не то что веревочкой - пароходным канатом привяжешь, и то не удержишь!

Молчали. Слышался только звон посуды, которую Зина ставила на длинный узкий столик.

Насытившись, Ахмат заговорил примирительно:

- Сколько от нашей буйволицы зла, а мы все-таки на нее смотрим молящими глазами. Не бойтесь, - Ахмат улыбнулся, - когда она отелится, мы про все забудем.

Селма снова придвинула к мужу миску.

- Это верно, но и убытку от нее немало.

Зина взглянула на отца.

- Только б не лезла она в кукурузу, вот хорошо было бы, папа!

Лицо Ахмата расцвело доброй улыбкой.

- Ох, кто видел скотину без недостатков! Правда, наша очень уж часто забирается в кукурузу, зато и молока дает много.

Зина унесла столик с маленьким кувшином, затем, перекинув полотенце через плечо, подошла к отцу; он внимательно, любовно оглядел дочку.

- Дад Зина, - сказал он, - тебе не хватает одежонки. Хотел бы тебя получше одеть, да вот беда - нет денег. Не попросить ли взаймы у Кадыра?

- Как хочешь, папа, - ответила Зина, протягивая отцу полотенце.

- Кадыр проценты берет, уара![3] - вздохнула Селма. - Он нас совсем разорит.

- Что ж поделаешь! - вытирая руки, ответил Ахмат. - Зина взрослая, и ее надо приодеть.

Он встал, взял тяжелый посох и вышел из дому.

…Дом Ахмата стоял на возвышенном месте, окруженный мелким, жестким кустарником и зарослями папоротника. С обеих сторон дома протекали две речушки; по берегу одной из них тянулась роща розовато-коричневых грабов, среди которых то тут, то там виднелись привитые фруктовые деревья; их ветви клонились под тяжестью недозрелых плодов.

За колючей ежевичной оградой стояли облагороженные прививкой яблони и среди них - этакий толстяк! - грецкий орех. Даже в огороде Ахмата - и там росли плодовые деревья вперемежку с пахучим лавром и барбарисом.

Тот, кто не знал доброго характера Ахмата, думал с удивлением об этом нерасчетливом человеке, который в дикой роще неведомо зачем прививал деревья.

Но наступало лето, и в домик Ахмата приходили жители поселка, тащились лежебоки, чтобы вволю наесться фруктов. Они устраивались во дворе, под густой тенью граба, лениво острословили и жевали. Ахмат никому не отказывал в фруктах, и люди не стыдились, вовсю пользовались его гостеприимством.

Хотя у Ахмата было уже много плодовых деревьев, но он каждой весной уходил в лес и занимался прививкой диких груш и яблонь.

- Зачем тебе столько? - спрашивали у Ахмата.

В ответ он качал головой.

- Что за труд! Никаких расходов. Зато кто доживет, тот всласть полакомится.

- Сумасшедший Ахмат! - смеялись гости. - Он, вероятно, думает пережить всех.

Так и жил Ахмат - не богато и не бедно. Маленький домик - две комнаты - сбит из досок, кухня крыта соломой. На дворе одна буйволица и две коровы - нужно ли больше доброму человеку, который добывает свой хлеб трудом!

Зина легла спать радостная - она уже видела на себе новое платье. Еще до рассвета Ахмат разбудил дочку, и они пошли в городок Очамчира. В лавке Зина выбрала пестренькую материю, и отец купил ей на платье.

Дома Зина сразу же засела за шитье и через три дня била в новом чудесном платье. Когда отец с матерью уходили из дому, Зина, может быть, несколько дольше, чем нужно, вертелась перед маленьким зеркалом, щуря продолговатые глаза и приглаживая распущенные волосы; она заплетала косу и оглядывала свое красивое лицо и плечи - ну что за чудесное платье!

На другой день после того, как Зина надела обнову, она с матерью пошла навестить больную соседку. Вернувшись домой, девушка в своей комнатке остановилась у зеркала, бережно поправила платье на плечах, распустила волосы и тут заметила конверт, засунутый за потемневшую раму зеркала. На конверте было написано: «Шазине». Зина вынула листок и прочла:

«Шазина!

До сих пор я ничего не говорил тебе о моем сердце, но оно беспокоит меня, и этого скрывать я больше не буду. Любовь вошла в мою кровь, стала моим мучением и усилила мое горе. Люблю тебя! Хочу встретиться с тобой там, где нас никто не увидит, и прошу тебя - не говори «нет». До скорой встречи!

Темыр».

Письмо удивило Зину, и она долго стояла, позабыв даже о своем платье. Не подбирая волос, девушка терялась в догадках и не могла понять, как письмо попало в комнату? Утром его еще не было, а уходя, она закрыла дверь…

Зина, радостно улыбаясь, еще несколько раз прочитала письмо.

- Хоть бы скорей его увидеть! - прошептала она, глядя в зеркало.

В дверях показалась Селма.

«Что это я держу письмо на виду!» - испуганно подумала девушка и спрятала конверт за ворот платья, на груди.

Зина умела читать и писать. Маленькой она три года ходила в школу. Однажды, когда мать заболела, девочка осталась дома; Селма выздоровела и уже не пустила дочь в школу. «Зачем девчонке ученье! Пускай помогает по хозяйству. Так лучше будет».

Зина горевала, плакала, но ослушаться не посмела.

Темыр жил в Алашара - там же, где и Зина, но только в другом конце деревни. Девочкой Зина ходила в школу, где учился и Темыр. Оба по-детски дружили и делились всем, что было у них. Сидели они на одной парте и вдвоем читали одну книжку.

Темыр оставил школу вскоре после Зины - именно тогда, когда неизвестно кем был убит его брат Мыта.

Мальчик и девочка подросли; былая дружба осталась неизменной. Так выросли они, ещё более привязавшись друг к другу, хотя об этом не говорили; подростки стыдятся даже думать о своих чувствах, но вместе с тем каждый хорошо знает, что переживает другой.

Сверстники любили Темыра - он рос хорошим малым. Когда, простодушно и громко смеясь, Темыр болтал с друзьями, его никто не мог заподозрить в чем-либо затаенном. Он, казалось, весь - полная откровенность.

А как хорош стал Темыр, выровнявшись в статного парня! Он носил серую черкеску, плотный ряд газырей с белыми головками украшал его выпуклую грудь, кинжал довершал наряд юноши. Зина опускала глаза, встречая того, с кем когда-то сидела на одной парте.

Темыр был очень беден. Уже давно его хозяйство пришло в упадок. Крытый соломой домик, сплетенный из прутьев, покосился, кровля разъехалась, а кухоньку подпирали десятка два жердей. Разрушались и плетни. Ни кукурузника, ни хлева или сарая, ни одной новой постройки не было на дворе Темыра. Правда, двор блестел, как зеркало, - ни соринки…

Все это видела Зина и печалилась о друге своего детства. Да и односельчане призадумывались над жизнью парня. «Здесь, должно быть, умер хозяин», - говорил всякий, еще не зайдя во двор. Но в непривлекательной с виду хижине все было чисто, все прибрано и расставлено по местам; старенькие, потертые коврики украшали стены. Зайдя в саклю, любой сказал бы, что молодой хозяин полон сил, но, вероятно, какие-то беды мешают ему отдаться своему хозяйству, что-то его тяготит.

Но что? Об этом никто не догадывался.

Отец Темыра, Пахуала, был человек тихий, скромный, жил в бедности. Недобрые соседи не давали спокойно жить Пахуале, но больше всего он терпел от воров; не мог завести хорошей скотины - ее тут же крали, словно она находилась без присмотра. Когда к вечеру корова или лошадь не возвращалась, Пахуала уже знал, что он обворован. Немного поискав, он ни с чем возвращался домой и, полный безнадежности, прекращал поиски.

Пахуалу погубил проживавший в деревне князь Мурзакан. Случилось это так.

Была весенняя пора. Фруктовые деревья расцвели и стояли в легком, благоухающем пуху.

В густых лесах и на веселых холмах среди мелкого кустарника ярко пестрели цветы. Скотина, похудевшая в зимнюю бескормицу, разбрелась по лужайкам, греясь под теплыми золотистыми лучами солнца. Крестьяне пахали поля.

Работал и Пахуала, с добрым чувством прислушиваясь к веселым голосам, доносившимся отовсюду. Наступил вечер; Пахуала пригнал волов к дому и запер за ними ворота, просунув кол в ивовые петли.

Лег спать он в ту ночь с легким сердцем, как человек, не знающий горя; его дремотные мысли были заняты пахотой, и вскоре он погрузился в сладкий сон.

Проснулся Пахуала задолго до рассвета и вспомнил, что ни разу ночью не взглянул на волов. Он торопливо вышел из домишка и пошел к хлеву. Волов на месте не было, ноги Пахуалы подкосились, и он подумал, что такого несчастного, как он, еще не было на свете.

«Хоть бы скорей наступил рассвет», - томился он и долго бродил вдоль ограды, пока медлительное солнце не показалось из-за далеких горных хребтов и розовый солнечный блик не заиграл на жалкой крыше его домика.

Пахуала торопливо пошел по следам волов. Уже высоко поднялось солнце, когда следы животных привели его к воротам Мурзакана. Сердце его упало. Он терялся в нерешительности: зайти или нет? Он долго стоял у ворот князя в тягостном раздумье. Уж очень хорошо знал Пахуала Мурзакана и боялся участи человека, о котором сказано, что он лишился курицы, а вслед за этим и асацбала [4]. Опустил голову бедняк и побрел было домой, но потом вернулся, подошел к воротам и, затаив дыхание, тихонько приоткрыл калитку. Он сразу же увидел своих волов - они жевали сено в углу двора. Как в лихорадке, Пахуала затрясся всем телом, его лицо покрылось мертвенной бледностью. Волы были так близко! Волосы зашевелились на голове, и хотелось умереть, - пусть его закопают на том же месте, где он стоит.

Пахуала подошел к кухне и услышал громкие голоса слуг Мурзакана. Войти в кухню Пахуала не решился; он скрестил на груди руки, прислонился к столбу и мрачно взглянул на волов.

Вышли двое слуг. Один из них знал Пахуалу.

- Тебе кого нужно, сосед?

Пахуала видел только волов. Слова слуги будто разбудили его; он медленно отклонился от столба и поднял на слугу потухшие глаза:

- Разве не видишь, дад: сегодня погасла опора моего очага.

- Что с тобой? - сочувственно спросил слуга.

- Эти волы мои. Оба! Без них нет у меня жизни. Их ночью, этой ночью, увели с моего двора.

Слуга помрачнел, опустил глаза.

- Видишь, двор полон скота, - произнес он негромко. - Все это чужой скот, его сюда привели недавно. - Слуга наклонился к Пахуале. - Многие, как и ты, мучились и тоже приходили сюда, но никто, ни один человек не увел обратно своей скотины.

Пахуала простонал:

- Неужто невозможно помочь мне?

- Не знаю, друг мой, такого средства.

Пахуала молчал. Слезы покатились по его густым усам, дрожь прошла по всему телу. Он поднял голову.

- Мурзакан дома?

- Он отдыхает.

Другой слуга махнул рукой, подошел к волам Пахуалы, взял одного за рога и повел к месту убоя. Пахуала застыл в оцепенении, даже слезы перестали литься. Но затем оттолкнул того, с кем говорил, и подбежал к слуге, державшему вола. Ярость свела потемневшие губы Пахуалы.

- Куда ведешь его?

Слуга сурово взглянул на Пахуалу.

- Или не видишь куда? Забивать!

Он потянул вола за рог.

- Не дам! Он мой!

Пахуала раскинул руки, загородил дорогу.

- А ну-ка, отойди!

Пахуала отлетел в сторону, отброшенный сильным ударом в грудь, но, удержавшись на ногах, опять ринулся на слугу.

В это время на веранду выплыла грузная фигура Мурзакана; покручивая усы, он громко кашлянул, сплюнул и, увидев сцепившихся слугу и Пахуалу, поднял брови.