Читаем Тёмные скалы онлайн бесплатно

Пролог

Свечи догорали – и в светильнике над картиной, и в канделябре на подоконнике. Охряные капли пламени расплывались перед глазами, а затем сливались в единое пятно, вычурно-размытое, словно клякса.

Виски, казалось, вот-вот взорвутся от боли. Она усиливалась с каждым проклятым днём, когда я не подходил к проклятому мольберту. Порой думалось, что проще оторвать себе голову, чем совладать с этой болью и гулом в ушах. Там бесновалось штормовое море и бог знает что ещё. Какие ещё демоны. Я и прежде не хотел этого знать, а теперь и подавно.

Пора было покончить с этим. Со всем и сразу, господа.

Я кое-как поднялся со стула и пошёл к холсту почти вслепую; меня качало, как корабль в бурю.

Корабль!

Он был на картине – стройный двухмачтовик с тревожным кровавым заревом парусов. Я написал его самым первым; предвестника беды, посланца из бездны, готовой вот-вот поглотить стоящего на утёсе человека. Мне не нужно было видеть его лица, я помнил его в мельчайших деталях. Человек этот тотчас нарисовался перед мысленным взором: светловолосый, моложавый, улыбающийся, доверчиво распахнувший объятья морю. Едва ли он был англичанином. Когда я работал над эскизами, в мыслях навязчиво крутилось что-то нудное о Термидорианском Конвенте.

Теперь яркие паруса корабля станут символом жизни, распускающимся цветком простой человеческой радости, единения с красотой природы. Бездны не будет. Изводящего давления в висках, заставляющего выть по ночам – тоже. Аллилуйя!

Я нащупал подрамник, стиснул его крепко, до боли в суставах – и триумфально грохнул об стену. Полотно с трескучим стоном осело на паркет у ног.

Следующим умер мольберт. Я убил его одним ударом. И я убил бы любого, кто попытался бы мне помешать. Клянусь, я бы убил… я бы… я…

…я взял свечу. Кипа газет и эскизы, смятые в комья, занялись мгновенно. Да будет пламя! Огненная геенна принимала обратно в утробу отпрысков своих, и в свете огня, отразившемся на стене, я увидел чьи-то глаза – совершенно безумные, оплетённые красной паутиной лопнувших сосудов.

Да это же мои глаза!

Зеркало. Верно, там висело зеркало.

Оно показывало не единое сумасшествие. В миг предсмертия оно напомнило о том, что мне пошёл двадцатый год, только двадцатый, а дверь заперта наглухо, и ключ выброшен в окно. Был ли другой выход? Я искал его больше месяца, да так и не нашёл, а теперь думать о нём не имело смысла.

Чёрный дым наползал, душил. Я отступил назад, к окну, крепко закрытому ставнями, потом осел на пол. Почему так долго?.. Огонь был всюду, но я всё ещё дышал – с кашлем и хрипами, как из преисподней. Дышал! Сквозь шум в голове проступал другой шум. Кажется, кто-то кричал, и дверь ходила ходуном.

Секунда – и мощный поток холодного воздуха раздул пламя сильнее. Оно смотрело прямо в глаза, хохоча и кривляясь.

Меня подхватили, поволокли куда-то, с силой прижав к лицу мокрую тряпку, – вот тогда-то я понял, что значит по-настоящему задыхаться.

Потом меня швырнули оземь, и щёку грубо оцарапала мелкая галька. Пахло гарью и дождливыми сумерками, но вокруг было светло, как днём. Чьи-то торопливые руки ощупали меня, цепко пробежались по телу сверху донизу.

– Этот живой, – прогудел бас. – И те двое тоже, только обгорели. А дому точно конец. Эй, отойдите в сторону, леди, тут не самое лучшее зрелище для дам.

Я с усилием поднял голову и увидел, что рядом корчится человек – совершенно чёрный от сажи, с обожжённым лицом. Это он тащил меня наружу?.. Людей вокруг было много: они кричали, бежали сюда со всех сторон.

– Можете встать? – надо мной нависла серая тень; приглядевшись, я опознал в ней констебля. – Дайте-ка руку. Ну, скажу я вам, мистер… Счастливчик вы, просто в рубашке родились.

Когда до меня дошёл смысл его слов, я рухнул обратно на землю и хрипло, безрадостно рассмеялся.

Глава 1

О. Нодленд, двадцать лет спустя.

Смурные облака совсем поглотили солнце, когда Марвин, свернув с тропинки вдоль пролеска, вышел на большую ровную дорогу.

Отсюда хорошо просматривался маяк Святой Анны; его башня белела вдалеке – высокая, статная. Он по праву считался достопримечательностью городка Вест-Ро наряду с георгианским особняком Эшвудов, владельцев всего западного побережья – и большей части северного. Оставшаяся четверть острова некогда принадлежала аббатству Соутбелт. Марвину ещё не доводилось бывать там, однако рассказы о руинах монастыря, даже в полуразрушенном виде не утратившем своё строгое величие, впечатляли.

Но и здесь жила особенная, не осквернённая дымным духом промышленности красота: дальний берег окаймляла зубчатая стена скал, и леса были первозданно живописны.

Марвин замедлил шаг. Пейзажи до сих пор трогали его сердце сильнее, чем что-либо – он улыбнулся, припомнив, как ребёнком сказал матушке: «Если это создал бог, то я люблю бога».

Стало совестно. Сейчас он любил бога иначе – заискивая, выслуживаясь, как умел. Отец Лоуренс не скупился на похвалу за добротную работу, но Марвину казалось, что каждое движение клюкарзы, выверенное и точное, складывалось в собственный псалом. «Посмотри, Господи, как хорош я теперь, как смирен дух мой, как неприхотлива плоть! Ты же станешь держать меня под крылом своим?..»

С залива ощутимо тянуло прохладой, но пути ещё предстояло немало – ходьба непременно согреет. Марвин прошёл пару или тройку миль, прежде чем Брайфилд-Холл предстал перед ним во всём утончённом великолепии. Подъездная аллея, огромные кованые ворота с золочёным орнаментом, трехэтажный дом белого кирпича – с виду всё было настолько безупречно, что Марвин на миг застыл в недоумении. Не то чтобы он ожидал увидеть хаос застройки, но причина, по которой его позвали сюда, казалась очевидной: управляющему требовался человек, способный приглядеть за работой столяров, декорировавших фасад. Так сказал и отец Лоуренс. Что ж…

Двое мужчин – старый и молодой – стояли у ворот; приблизившись, Марвин услышал, как молодой с почтительным поклоном произнёс: «Да, милорд», а затем споро зашагал по дорожке к дому.

Старик-хозяин остался стоять, заложив руки за прямую спину и взирая на Марвина со снисходительным бесстрастием. Чёрное суконное пальто ладно сидело на его худощавой фигуре, начищенные ботинки сверкали ничуть не хуже сапфира в булавке для галстука.

Марвин смутился – серый костюм для воскресной службы, который ещё вчера представлялся ему вполне сносным, сейчас казался жалким и ветхим. Чтобы не думать об этом, он вгляделся в тонкокостное лицо лорда – человеческие черты, складывающиеся в возвышенную одухотворённость или грубую бездуховность, выражающие ли холодность, добросердечие, озорство, надменность – занимали его с малолетства.

Эшвуд заговорил первым.

– Мистер Койн, полагаю? – его глаза (на удивление ясные!) улыбались больше, чем губы, наполовину упрятанные за аккуратным валиком совершенно седых усов. – Уже не чаял увидеть вас здесь сегодня. И, как вы могли заметить, собрался немного прогуляться.

– Простите, лорд Эшвуд, – Марвин остановился на почтительном расстоянии, не осмеливаясь двинуться ни вперёд, ни в сторону. – Повозка сломалась в глухом месте, и я решил, что доберусь пешком скорее, чем достану другую.

– Давайте пройдёмся, – набалдашник тонкой трости указал на дорогу. – Так вы шли пешком от самого Норт-Брея?

– Нет, лорд Эшвуд, всего лишь треть пути.

– Вы выносливы, однако.

– С божьей помощью.

Эшвуд – как и сам Марвин – был немалого роста; титул, горделивый взгляд и шёлковый цилиндр возвышали его ещё на десяток дюймов. Кровельщики рассказывали, что большую часть земли хозяин сдаёт в аренду, а на острове бывает наездами, но Брайфилд-Холл ни дня не находился в запустении – стараниями многочисленных слуг.

– Стало быть, последний месяц вы трудились над возведением церкви Святой Анны в Норт-Брее, мистер Койн?

– Верно.

– Чем же вы занимались до того, как прибыли на остров?

– Работал в отделочной мастерской при часовне в Вудшире, лорд Эшвуд.

Брови Эшвуда сдвинулись к переносице – он будто бы ожидал услышать что-то другое, но иного ответа у Марвина не было.

– Очень хорошо. И каким вы находите Нодленд, мистер Койн?

Внезапный вопрос, высказанный весьма дружелюбным тоном, немало озадачил. Сейчас Эшвуд обращался к Марвину как к гостю, а не наёмному работнику. Стараясь не выказывать удивления, он проговорил сдержанно и кратко:

– Здесь очень красиво.

– Вы думаете? – Эшвуд заметно оживился – даже его тонкие, затянутые в перчатки пальцы весело заиграли беззвучную мелодию на набалдашнике трости. – Это, безусловно, так. Я люблю этот остров. Знали бы вы, как сильно я его люблю, – он сощурился, посылая вдаль полный нестарческой страсти взгляд. – Отец Лоуренс крайне положительно отзывается о вас, мистер Койн. Он считает вас добропорядочным христианином и отличным работником.

– Смею надеяться, что он не преувеличивает моих достоинств, лорд Эшвуд.

– Ну! Ну! Скромность, конечно, из добродетелей, но у меня нет причин не доверять мнению отца Лоуренса. Итак, мистер Койн, если учесть ваш нынешний род занятости, дело у меня к вам не совсем обычное. Много лет назад в академии художеств вас знали как превосходного живописца. И я был бы признателен, если бы вы поработали над картиной для меня.

Марвин замер на месте как вкопанный. Никто не обращался к нему с подобными просьбами уже лет семнадцать, и зачинающаяся слава выгорела так же быстро, как некогда уютный дом на Оук-стрит. И здесь, сейчас нашёлся человек, который – боже правый – помнит?.. К чему это? Не к добру же, в самом деле? Дыхание сбилось – наверное, горло сильно сдавливал шейный платок, – и Марвин ослабил его нервным движением.

– Мне очень жаль, но я больше не пишу.

– М-да, наслышан, – Эшвуд тоже остановился, поглядел прямо в глаза. – Вы ведёте жизнь честного труженика, и это похвально. Но, помилуйте, из деятеля искусств – в простого ремесленника… Отчего вы не пишете? Разочаровались в призвании?

– Разочаровался, лорд Эшвуд.

– Печально, печально. Ваши картины были очень необычны. Помнится, я отдал долг вашей мрачной фантазии ещё на самой первой выставке.

– Это в прошлом. Фантазии больше нет и не будет, – Марвин старался говорить ровно, но слова каменели, огрубевали, и, вероятно, звучали не слишком вежливо.

– Помилуйте, она мне и не нужна, – Эшвуд слегка наклонился вперёд, опершись на трость. – Мне нужно исключительно ваше мастерство, мистер Койн. Моя картина требует лёгкой реставрации, только и всего. Но я бы не хотел доверять это дело кому попало.

– Не думаю, что ваш выбор верен, лорд Эшвуд. Простите. Я не брал в руки кисть почти двадцать лет. Даже если бы я мог, мне бы потребовалось время… навыки утрачиваются и…

– О, разумеется. Это я понимаю и не стану вас торопить. Кроме того, я готов хорошо заплатить за ваш труд.

– Благодарю, но мне вполне хватает тех денег, которые я получаю.

Теперь Эшвуд смотрел на него с серьёзным любопытством.

– Вы чрезвычайно аскетичны, кхм. Так, мистер Койн? Всему есть своя цена; для каждой работы есть своё вознаграждение. Эта картина очень дорога нашей семье. Что вы скажете, если я предложу вам тысячу фунтов?

Это было немыслимо. Совершенно, совершенно немыслимо – Марвин потрясённо молчал, пытаясь высмотреть в увядшем лице Эшвуда мало-мальский намёк на шутку.

– За такие деньги вы можете пригласить лучших художников академии, – наконец выдавил он.

– Знаю, мистер Койн. Но я хочу пригласить вас.

– Я не понимаю.

– Видите ли, картину писал сэр Далтон Марш, мой хороший знакомый. В то время, когда вы учились, он был президентом академии художеств, верно?

– Да, лорд Эшвуд. Сэр Далтон Марш экзаменовал меня при поступлении и при выпуске.

– И вы, конечно, были последователем его таланта?

– Мы все были его последователями, – сказал Марвин, волнуясь: воспоминания давались с трудом, но эти – что и говорить, – эти были одними из самых приятных. – Его похвала тогда казалась божьим благословением, ничуть не меньше.

Глубокие морщины на лбу Эшвуда немного разгладились, глаза потеплели ещё, и ещё.

– Улыбка вам к лицу, мистер Койн. Вы напоминаете мне Руди, моего старшего. Если он шутит – быть апокалипсису; до того строг. Сэр Далтон Марш, к несчастью, давно скончался, а вы – здесь, рядом, и наверняка знаете его кисть, манеру письма, всё прочее. Это чистая удача, что вы оказались тут, на острове. Неделю назад мы с супругой приезжали в Норт-Брей взглянуть на церковь, и кое-кто позвал вас по имени. Я поговорил с отцом Лоуренсом – он подтвердил вашу личность, а заодно дал вам превосходную характеристику. Понимаете, что ещё крайне важно, мистер Койн? – выдержав степенную паузу, Эшвуд заговорил снова: – Мне бы не хотелось открывать ворота поместья для людей случайных, непорядочных. Что толковать! Вы ведь знаете о нравах современной молодёжи побольше моего, а деятелей искусства всегда отличал некоторый… скажем так, 'epatage. Я хочу быть уверен, что никто и ничто не нарушает покой и не порочит достоинства Брайфилд-Холла в моё отсутствие.

– В ваше отсутствие? – Марвин рассеянно нахмурился.

– Наутро меня заберёт паром – я уезжаю по делам в Денсвилль. На пару месяцев. Этого времени будет достаточно, чтобы привести картину в первоначальный вид?

Он задавал вопрос так непринуждённо, будто уже получил согласие. Но никакого согласия не было, была только тысяча фунтов… тысяча фунтов, подумать только!

Это всего лишь реставрация, зачем-то напомнил себе Марвин. Даже не копия. Просто починка, какой бы сложной она ни была.

– Какого рода повреждения на картине, лорд Эшвуд?

– Полагаю, вам лучше увидеть всё лично, – не дожидаясь ответа, Эшвуд развернулся и зашагал к воротам, жестом приглашая Марвина следовать за ним.

Совсем некстати вдруг накатила усталость, и костюм стал неприятно сковывать движения. Марвин давно признал, что нет ничего удобней самой простой робы из молескина. Но, конечно, её стоило надеть только в том случае, если бы он захотел пасть в глазах Эшвуда ещё ниже. Впрочем, пропасть между ними и без того была огромна.

Не то чтобы это удручало. Нет, нет.

Марвин надеялся, что не пробормотал этого вслух.

Вблизи особняк белого кирпича казался ещё изысканней и строже: это была не кричащая роскошь, а тихое изящество и стройная симметрия. Чёрный треугольник центрального фронтона целился в блёклую сизость неба; парадную дверь обрамляли пары рельефных полуколонн.

Но внутрь Эшвуд не вошёл, а медленно двинулся по мощёной светлым камнем дорожке влево – вдоль ухоженных газонов. Вскоре Марвину, бредущему позади, в полушаге, открылся вид на огромный задний двор. Каретный сарай вполне сошёл бы за добротное жилище, как и амбары. За ними виднелся домишко в один этаж – небольшой, но аккуратный, приятный взору – Эшвуд, кажется, направлялся именно к нему.

– Сюда, пожалуйста, мистер Койн, – позвал он, взойдя на крыльцо, которое походило на уютную террасу.

Дверь не была заперта и дружелюбно распахнулась, стоило Эшвуду слегка толкнуть её тростью.