Читаем Темнота [СИ] онлайн бесплатно
– Сердце сбилось за секунду до того, как заныл звук гонга…
Внутренние часы, мерно отбивая куски жизни, отламывая их и выбрасывая в темноту под ногами, как в ночную воду сколотый лед, досчитали до неизменного. А больше им нечего было считать.
Как всегда, она заплакала, уже привычно, не замечая, как намокают щеки и лишь чувствуя капли, когда упадут – на сгиб локтя, на колено. И плача, так же привычно поднялась и пошла в темноте, наизусть ставя босые ноги.
Слева на третьем маленьком шаге – выбоина в полу. Обойти… А когда-то, трогая стены и раскрывая глаза до боли, становилась на колени и жадно ощупывала маленькую выемку в надежде. Вдруг – хоть что-то. Но просто ямка.
На пятом шаге пальцы ноги коснулись ступени, а сверху и отовсюду упал тяжкий удар гонга – первый. Бам-м-м… И шесть – по числу невидимых ступеней. На верхней площадке встала прямо и, слушая кожей затихающий ной, вытянулась, поднимая руки, чуть согнула колено. И, повторяя раз и навсегда сделанную ошибку, въевшуюся теперь в последовательность действий, как пыль со стен в кожу ладоней, спохватилась заученно, сунула палец в рот и быстро, по кругу, смочила между ног слюной…
Он не слишком различал ее запахи. И это спасало от наказания.
Стоя струной, смотрела в темноту жадно, боясь пропустить, и сердце лезло в горло, толкало, мешало. На сердце злилась – если собьется не вовремя, заставит покачнуться, отвести взгляд, то свет из двери будет потерян. И тогда черная пропасть до следующего удара гонга. Нескоро. Идти через темноту… Мыслями, которых уже почти не осталось, через еду, что всегда одинакового вкуса, через теплый душ с потолка – всегда одинаковый.
Был еще танец. Тоже привычный. Все тяжелее поймать новое и удержать его. Когда-то, боясь безумия, она цеплялась за память, перебирала и думала, заставляла себя: цвета, цветы, небо, камешки под ногами, запахи, шершавость бумаги, звуки, – разные, не только гонг и музыка ее танца…
Все тяжелее было удерживать то, чему нет подтверждения. Память текла ручьями, размывая бывшее. Уносила… Она боялась подумать о том, что унесено почти все. На опустевшие места ставила то, что гнала от себя раньше. Ставила плохое в теплые еще от хорошего гнезда. Крики и дым, кашель, резь в глазах, и где-то далеко, затихая и всплескивая до ломоты в висках – детский плач. Имя дочери забыла. Недавно совсем. Или давно? Наверное, давно, потому что ушло сожаление об этом.
За секунду до музыки она развела руки и, рисуя пальцами формы, двинулась в танец. Один и тот же. Навсегда. Время, когда она меняла рисунки рук и движения ног, кончилось давно. Вместе с наказаниями за изменения. И время, когда наказания держали ее на плаву, тоже.
Вот! На втором повороте, подавая в сторону бедро и вытягивая носок ноги, взмахнула руками, свела в неслышном хлопке ладони, и прямо по линии взгляда проистек свет. Налился бледным овалом внутри темноты, стал выпуклым и, как всегда, в уходящей за спину времени бесконечности, подарил нестерпимое счастье глазам. Счастье тянулось резиной, дрожало в подсохших слезах, длилось ее собственной бесконечностью, которую она умела. Научилась ей.
…Кончилось счастье света, когда черный силуэт, возникнув, заполнил углами и выростами бледное пятно и стал увеличиваться, приближаясь. Свет умер.
Осталась музыка и немного танца. Его шесть ступеней, и она должна остановиться, вытянув руки, поставив ноги чуть врозь, откинув голову. С недавних пор отросшие волосы стали касаться ягодиц, и это тоже было счастьем. Новое. Она старалась не сбивать дыхания, вдруг заметят и волосы обрежут. Смаковала тайком, чуть заметно поводя головой. Новое. Пока еще новое. А потом, надеялась, будет что-то еще. Неважно уже плохое или хорошее, пусть – новое. Музыка стихла, превращаясь в касание Хозяина. Он, склоненный, обнюхивал кожу, дышал мерно, похрипывая на выдохе и она представляла, что где-то там, внутри его горла, пластинка сухая и тонкая, трепещет от воздуха, который он, забрав, отпускает обратно, дав ему запах своего нутра. Выдохи щекотали живот и бедра, и она жалела, что нет там ноздрей, потому что поймать запах, когда голова откинута, почти невозможно. Время запаха – позже, когда Хозяин поднимется и встанет вровень с ее лицом. А после он уйдет и заработает вентиляция. Сидя на корточках в ожидании верхней воды, она будет жадно вдыхать привычный запах, стараясь и в нем найти новое. Но он всегда один. И пластинки – у всех. Так она знала, еще когда билась и пыталась выстроить новое сама – телом, поступками, голосом, непослушанием. Узнала, когда получала наказания. А сперва думала, вдруг болен и когда-нибудь умрет. Мысль была сладкой, как кость для пса, и она грызла ее, пока не слизала всю надежду незнания. За невкусностью и бесполезностью мысль позабылась, и ее унесло водой памяти.
Как всегда, он остался удовлетворен запахом ее влаги. И взял ее. Жестко и мерно толкая, вдвигался, держа за плечи и бедра. Нижние руки, вмявшись в кожу, оставляли рваные ссадины, всегда чуть разные и она затаивалась, дрожа, предвкушая, как в темноте будет ощупывать их, подносить к носу мокрые пальцы, дышать запахом крови. Недолго. После воды ссадины заживали прямо под руками…
Верхние руки держали ее плечи, и она больно склоняла голову – коснуться щекой шершавой чешуи… Тоже знакомо, но можно напечатать касание ближе к уху или чуть сбоку. И чувствовать потом, как горит память осязания.
Он никогда не касался лица, и она прежде, раскрывая глаза, тянулась взглядом, ощупать темноту и понять – какое? Лицо ли перед ней, морда? Клюв? Хобот? Наросты или бугристые щели? После смирилась, приняла темноту. Тем более, что испытывать наслаждение ей разрешалось, а работа глаз отвлекала и сбивала. Наслаждение – дважды, трижды, и тогда – подарки, ненужные ей. Масло для кожи в верхней воде, еды чуть больше, чем привыкла съедать. Но масло без запаха и еда без вкуса. А лучше бы – свет в промежутках мерности. Но – не было. Оставалось изменять темноту места и времени – изнутри себя, – поднимая жесткую волну к горлу, к сердцу, бьющемуся все сильнее, ко рту. И – крик, единственно разрешенное в моменты наслаждения ее. Запахи он различал плохо, но имитации наслаждения пресекались. Лучше не думать, как, не помнить.
Поймав волну в горле, она взрывалась и разрешенно билась, кричала и в крике пела старые песни, из детства, и – военные песни, и выла родными зверями, всякий раз по-новому. Смеялась. То радостью обмана и гордостью хитрости своей, то над собой, полагая, что разрешенные крики тоже ей форма поощрения.
Как всегда, вскоре после ее криков, дыхание хозяина учащалось, пластинка в горле крутилась бешено, издавая писклявые всхрипы, и он отпускал ее, замолкая даже дыханием. И она оставалась в темноте. Он еще не ушел, но тьма уже забрала его к себе, растворила, и ни разу, ни единого разу не пришла хоть одна из четырех рук – тронуть ее лицо, пропустить сквозь иссушенные чешуей жесткие пальцы прядь длинных волос…
Музыка, просыпаясь, заныла, отмечая последовательный сход со ступеней двоих. Она не видела его и не коснулась ни разу, но знала, что в ту секунду, когда пятка левой ноги оторвется от нижней ступени, снова набухнет бледностью света дверной овал. И ей уже из угла своего будет дозволено смотреть, как черный силуэт перекроет свет и неровная кисть ляжет поверх него, над головой. Повинуясь прикосновению ладони, свет запульсирует, пропуская сквозь толщу тяжелое тело. И погаснет. Через время будет вода. И – поесть. До следующего удара гонга, отмечающего новый танец.
Через время стукнуло сердце… И замерло, повиснув в пустоте, не дождавшись гонга. Черный камень молчания был страшен и больше, чем все, что последовало за ним. Еще не веря в разрушение устоев, она стояла напряженно, приготовив ногу для первого шага, и слезы катились по щекам, как всегда. Но камень молчания не разбивался, и сердцу пришлось разрешить сделать второй удар. Третий. И оно заколотилось часто-часто, обезумев одновременно с головой, в которой заметались юркие мысли, налезая друг на друга, мысли без разума.
Паника… Затекла поднятая нога, и она медленно вернула ее на прежнее место, вся сжавшись. Все изменения, шедшие от нее, грозили наказанием. Но еще большим наказанием был умерший привычный порядок.
Что – можно? Снова в угол и на корточках ждать? А как мерять время, если отмашка не дана и сердце частит? Куда мерять, в какую сторону кидать сеть надежды на жизнь? Любую жизнь. Для нее стянутую в точку темноты, влаги, еды – от Хозяина к Хозяину. Не решаясь вернуться в угол, она стояла в темноте, слушая до рези в груди, вдруг сейчас заноет, ударит, запоет, – и все двинется снова в мерность, в счастье привычки. Не пропустить бы. И пусть наказание.
Наградой за вернувшееся счастье. Или это – еще одно испытание? Тихо переминаясь на уставших ногах, она позволила прийти памяти о давнем, о среднем – полумрак в просторной комнате и нависают над ней овальные лампы, льют бледный свет на кожу и на стальные зажимы. Укутанные фигуры, что склоняются, принося темноту. И не видно глаз, лишь узкая щель между колпаком и повязкой. Не блестит из нее. А после уже нет сил смотреть. Наказание. Но сейчас – пусть бы… За спиной тихо зашуршала вода, и она закричала от ужаса. Упала на колени, дрожа, притиснула подбородок к груди. Сжатые кулаки больно мяла один о другой, соскакивая костяшками пальцев. Ждала . Виновата.
И все больше. Одна провинность за другой. Но вода шелестела. И женщина поняла, что она здесь, а вода – там.
А следующая – через время… Это подняло ее, заставив спуститься со ступеней. Стоя под мягкими струйками, она запрокинула голову и раскрыла рот, широко. Пила, захлебываясь. И подумав быструю мысль, уколом, не из тех, что верещали мышами в голове до того, встала ровно, поворачивая голову, чтобы смочить длинные волосы полностью.
Ладони держала под прядями, не давая воде утечь в пол. Когда вода ушла, женщина вернулась в угол и села. Прижавшись спиной к неровной стене, ждала. Засыпала, смотрела в темноту и снова дремала, внутри головы сворачиваясь клубком, отгораживаясь от всего.
Должна быть еще еда. Она приходит справа, если протянуть руку и туда же, в появляющуюся выемку, надо поставить пустую миску. Правая рука ныла от сотен одинаковых движений – к стене и обратно. Выемки нет. Ничего не было. Но через время снова пришла вода. И она, стоя под струями, заново училась думать и училась новому времени. Новые мысли, как раскормленные щенки, ползали в голове и никак не хотели выстраиваться в нужном ей порядке. Все должно что-то значить. Эта мысль была пошустрее и женщина, устав, позволила ей распоряжаться там, в пустоте черепа. Что-то значить…
Если две воды – одна за другой, то это должно что-то значить. Гонг.
Нет его. И это тоже… Думать было больно. Слезы текли из глаз, когда мысли ворочались, скребли по кости изнутри неловкими когтями. И за слезами приходило желание. Сильное, свирепое. Требовало своего. И она плакала еще. Устав от требовательности желания, она, спотыкаясь, пошла к ступеням и поднялась наверх. Ждала молча, просила внутри. Жарко, с интонациями забытыми вовсе. И с трудом вспоминала, что раньше – вот так. Просила. Стала, как раньше, не помня как надо, но – смотреть вверх, складывать руки и уговаривать кого-то там за потолком. И обещать этому запотолочному что-то свое. И даже кивала головой горячо, убедительно, разбрызгивая в темноте капли с концов мокрых волос. Ей полегчало. Вдруг показалось, что все будет, вернется, надо только не ждать, не сидеть, а делать и оно послушается ее, все ушедшее послушается и вернется. И будет – хорошо. Как прежде. Гонг, танец, душ, еда, темнота, гонг… Потому она запела и под собственный срывающийся голос стала танцевать танец каждого времени. Тот, что не менялся много времен ее, протекающих от Хозяина до Хозяина, от еды до еды… И, станцевав до конца, замерла. Он не пришел. Болел живот, она спускалась вниз, держа его ладонями и морщась.
Он не пришел и живот болит. Она остановилась, поняв, что думает.
Думает! И – улыбнулась. Засыпая в углу, была спокойна. Завтра это завтра, а не время следующей воды! И завтра она снова попросит и будет танцевать. И ждать его. И света. А еще… подумала, уж совсем уплывая, …она снова проверит все стены… Ей снился сон. Первый за множество времен. Она забыла его, проснувшись, но знала, что был. И снова улыбнулась…
После нескольких вод живот перестал болеть. Еле рожденные мысли копошились вяло, и не было сил. И она радовалась, что пока силы были, она смогла ощупать все стены, насколько позволял рост, и проверить полы. У той части, где появлялся свет, она провела много времени, не найдя ничего. Но радовалась, потому что сейчас, когда живот перестал болеть и боль ушла, забрав с собой ее силы, она уже не смогла бы. И мучилась бы надеждой и незнанием. Верхняя вода еще появлялась, но струйки ее все слабее, и что-то изменилось. Запах. Он появился у воды, и она нюхала ладони и волосы.
Лежала, не уходя в угол. Боялась, что в следующий раз не услышит воды. Или не найдет сил подняться. По мере того, как внешнее сходило на нет, она полюбила уходить внутрь себя. Слушала, как медленно течет кровь и как ноет неловко подвернутая рука. Садилась в своей голове и гладила по круглым затылкам мысли-щенков. С ними бы разговаривать, но они слов еще не понимали, тем более, что почти все слова она забыла. Но это прогоняло скуку: сидеть среди маленьких сонных мыслей и вспоминать слова, следя, как поднимают они головы и оживают немного. Теперь засыпала, держа руку на голове очередного щенка, прося его, чтоб никуда не делся. Танцевала по-прежнему, но уже не вставая, не было сил подняться. И просила, складывая руки – тоже не вставая Выплывая из сна, подумала, что опоздала, гонг звучит, а она все еще не плачет и далеко от ступеней. Накажут. Но – все равно, пусть.
И – села, скребя пальцами по каменному полу, встряхнула головой.
