Читаем Телеграмма онлайн бесплатно

Об авторе:

Известный прозаик, драматург и режиссер. Род. в 1944 г. на о-ве Бали. Высшее образование получил на юридическом факультете джокьякартского университета «Гаджа Мада», одновременно учился в Индонезийской академии театрального искусства и кинематографии в Джакарте. В 1967 г. играл в труппе «Театральная мастерская» («Бенгкел Театер»), в 1970 г. организует собственный Независимый театр («Театер Мандири»). Работал обозревателем и редактором в популярных журналах «Экспресс» и «Темпо».

Литературным творчеством занялся в школьные годы; первые новеллы публиковались в балийской и столичной прессе. Широкую известность получил после публикации повести «Телеграмма» (1973; рус. перев. 1981), отмеченной премией Джакартского комитета по проведению Международного года книги.

Автор повестей «Когда сгущается тьма» (1971; рус. перев. 1981), «Фабрика» (1976; рус. перев. «Пламя», 1981), «Вокзал» (1977), «Внезапно — ночь» (1977), «Признано законным» (1977) и «Поверженный» (1978), пьес «Последнее солнце» (1965), «Ворона» (1966), «Поющий океан» (1967), «Нет» (1969), «Покойный» (1969), «Ох!» (1973), «Некто» (1974), «Тук-тук-тук» (1974), многочисленных рассказов, часть которых вошла в сборники «Бомба» (1978) и «Чик!» (1982).

I

У меня было назначено свидание с Розой. Эту нашу встречу, как и все остальные, я считал официальным мероприятием. Желая сохранить ее в памяти как отрадный исторический момент, я довел себя до наилучшей, самой надежной кондиции. Я избавился от всех профессиональных комплексов, чтобы явиться на свидание безупречным возлюбленным, мужчиной до мозга костей. Дикая октябрьская духота и порывистый ветер с клубами пыли не помешали мне прибыть на место встречи за полчаса до срока. Это ценное качество я выработал в себе давно.

Я потягивал кока-колу и дымил сигаретой «Бенсон». Воображение разыгралось вовсю. Сегодня я прихожу на свидание последний раз. Через три месяца мы станем мужем и женой.

Моя бурная и неприкаянная жизнь окончится за решеткой семейного счастья. Народятся дети — совладельцы моего будущего. Я перестану быть властелином своей жизни и сделаюсь ее рабом. Все пристрастия и хобби придется оставить, так как жизненной целью будет зашибать и копить деньгу.

Будущее не замедлило напомнить о себе. Пришла моя возлюбленная. На ней было платье в ее неподражаемом вкусе: в бледных тонах. Ее лицо сияло, точно она предвкушала просмотр кинокомедии. В сумочке у нее лежали шоколад и духи с возбуждающим ароматом. Это был трехтысячный день нашей любви. Несмотря на это, мы поцеловались так, точно недавно познали, что это такое. Мы немного прошлись по улице, пережидая, пока не стемнеет, затем, как обычно, отправились в номера. Можно ли это назвать иначе, нежели блудом? Но мы занимались своим делом, не чувствуя ни малейшего привкуса греха, твердо убежденные в том, что следуем голосу сердца. Ведь мы любим друг друга...

—      Возлюбленный мой, — шепнула она, обнимая меня за шею.

—      Возлюбленная моя, — отозвался я для полноты картины.

Мы покончили с ритуалом любви быстрее обычного, так как она хотела сделать мне какое-то сообщение. По ее словам, оно было первостепенной важности. Мы выбрали укромный ресторанчик в той части города, куда редко заходили наши знакомые. Хотя главный, счастливейший момент свидания был позади, мы не избегали прикосновений и держались за руки. Ведь мы по-настоящему любили друг друга, а не просто давали выход плотскому вожделению.

Мы начали свой серьезный разговор под льющиеся из динамика звуки оркестра мадун. Мы знали, что время для этого разговора настало. Мы больше не могли идти на поводу у лжи, от которой можно было свихнуться. Мы и так слишком долго ее терпели. Она превращалась в какое-то безумие и порабощала нас. Пора было разъяснить все простыми словами.

—      Хорошо ли ты продумал те перемены, которые принесет нам женитьба? — спросила она.

—      Я все понимаю, и я к ним готов.

— А если тебе потом придется о чем-то пожалеть?

—      Я не буду жалеть, дорогая, хоть я и расстанусь со свободой, ничем не скованной жизнью, воспеваемой поэтами, интеллектуалами, юношами и...

—      Оставь декламацию, она сейчас неуместна.

—      Да нет, я серьезно! — твердо сказал я. — Я знаю, что перемены будут, но все это несущественно, так как я заранее смирился с ними.

Моя невероятная решимость растрогала ее до слез. Оба мы прекрасно понимали, что наши непреклонные речи взяты откуда-то напрокат, чтобы подпереть ими шаткое состояние духа. На самом деле грядущие перемены были для нас чем-то абсолютно невыносимым и устрашающим. Эти перемены вторгались в каждое из трех тысяч наших свиданий, мы воображали их своими соперниками, которые нас разлучат или отобьют друг у друга. Что останется от связавшей нас любви после того, как прервутся наши нынешние, а потом и будущие, уже после свадьбы, отношения? Что, если брак превратится в некоего банкомета, навязывающего раз навсегда заданные ходы нам — участникам игры?

Что, если нам придется целоваться, ходить под руку, обмениваться приветствиями по утрам, глядеть друг на друга только из чувства долга? Таков был мучивший нас вопрос. До сих пор мы не сумели на него ответить. А теперь моя возлюбленная потребовала ответа.

Я мог бы ответить так: «Ну что ж, тогда, ради нашей любви, ни к чему и жениться, давай встречаться, как раньше».

На это она сказала бы, что такой вариант — самый простой и на нем можно остановиться в самом крайнем случае. Но, пока еще не все решено окончательно, следует подумать, нет ли иного способа. Может быть, такой способ и объявится, если хорошенько поразмыслить в оставшиеся три месяца.

Все слова, пришедшие нам в голову, были сказаны, а официанты уже начали готовиться к закрытию. Оставалась еще возможность поговорить на улице. Но в шуме машин и под окрики бечаков, срывающих злобу на прохожих, трудно было ожидать толкового разговора.

—      Мы опять отложим наше решение? — спросила она.

Меня никто бы не подверг наказанию за отрицательный ответ. Но я ответил отрицательно.

—      Кто же будет принимать решение, я или ты? — спросила она снова.

—      Я,— сказал я твердо.

—      И в чем оно будет заключаться?

Я увлек ее на улицу, так как еще не придумал ответ. Повиснув у меня на руке, она послушно шагала рядом. Я шел по тротуару, судорожно пытаясь что-то придумать. Настал момент показать, чего я стою. Вечером стало заметно прохладнее, чем было днем. Мы уселись в сквере у перекрестка. Окунувшись в свет фонарей, мы словно попали в другой мир. Она положила голову мне на плечо. Поодаль отирались какие-то мальцы с сигаретами в зубах, но мы их не замечали. Ощущая по временам затылком прохладный ветерок, я будто и впрямь ломал голову над решением чего-то сверхважного.

—      Спой что-нибудь, — попросил я ее. Она стала тихо напевать «Ночную розу». У нее был недурной голосок, и я от наплыва чувств едва не заснул.

«Отчего же роза в час ночной...» — выводила она вполголоса. Вдруг я зажал ей рот, так как меня осенило.

—      Ну, что?

—      Поженимся, и все тут, — сказал я решительно. Нового тут было мало. Мы переглянулись. Я притянул ее к себе.

—      Вот в каком смысле, — сказал я. — Мы будем жить как супруги, но без регистрации. Погоди, дослушай. Тем самым и в семейной жизни мы будем как двое влюбленных.

И кроме того, не надо будет забивать себе голову всякой семейной дребеденью.

Женщина пристально посмотрела на меня. Явно не потому, что моя идея поразила ее особой свежестью. Просто она не верила в ее осуществимость.

—      И что же с нами будет? Превратимся в обезьян? — со смехом спросила она.

—      Ничего не поделаешь.

—      А ты сможешь так?

—      Почему бы нет? Смогу, хотя в этом случае нам придется отрекаться от своей свободы добровольно, ибо нас ведь ничто не будет связывать.

Она молчала. Она знала, что от всех моих проектов я на следующий день могу под любым предлогом отказаться. А может, молчала потому, что не соглашалась. Бьюсь об заклад, что, хотя она и принадлежала мне безраздельно три тысячи раз, у нее были от меня какие-то тайны.

—      Не верю я, что эта идея выполнима, — проговорила она наконец, сдерживая смех.

—      И я не верю.

—      А зачем тогда ты предлагаешь?

—      Нам надо за три месяца проиграть все возможные варианты. А потом мы все их отбросим и поженимся, как нормальные люди. Мы же нормальные люди, верно?

—      Хотя и с сумасбродными идеями.

—      Да ну?

Она засмеялась и вдруг шлепнула меня по руке.

—      Ты подумай хорошенько. Если мы из-за этого брака переменимся, то надо ли нам жить вместе?

Я не отвечал. Настала ее очередь говорить. Она, не глядя на меня, одно за другим выкладывала свои соображения на этот счет.

—      Я не могу себе представить, что ты — такой, каким я тебя знаю, — вдруг превратишься в примерного отца семейства, спокойного, рассудительного и заботливого.

Я потеряю любовника, а ты станешь отцом наших детишек и ординарным мужем, которому ради своей жены неохота и одеться прилично. Обыкновенным мужем-занудой, который вечно критикует жену на то, что она плохая хозяйка. Ну, что ты скажешь?

Я рассмеялся, но все же ответил:

—      Вообще-то я мог бы отрицать это, но, пожалуй, ты во многом права. После свадьбы большинство людей капитулирует.

—      Вряд ли это капитуляция. Как бы это ни называть, меня такое положение не устраивает. Сохраню ли я для тебя привлекательность, если, допустим, перестану следить за собой? Или тебе захочется любви, а меня будет морить сон? Или если я буду любить детей больше, чем тебя? Или меня полностью поглотят семейные дела и я начну завидовать соседям и затевать разные мелкие склоки, чреватые крупными последствиями? Вряд ли тебя потянет ко мне, если я начну считать, что все твои занятия и привычки не столь уж важны по сравнению с обязанностью отца семейства приносить побольше денег. Будешь ли ты меня целовать, если внезапно обнаружишь, что я на самом деле деревенская дура?

Я захохотал еще громче, ибо она говорила о том, что и мне самому часто приходило в голову. Она не обиделась. Подождала, пока мое веселье уляжется. Улица обезлюдела. Все, что окружало нас, было мертво. Под бронзовой фигурой какого-то победителя спал сумасшедший, подергиваясь и вскрикивая во сне. Пора было расходиться. Я обнял ее за плечи.

—      Дорогая, ты права, так оно и будет. Свадьба — это обряд вступления в зону стихийных бедствий, — произнес я тоном великого человека.

—      Ну ладно, а если оставить все как есть, всегда ли наши свидания будут такими же нежными?

Веселость моя прошла. Теперь говорить надлежало мне, а я был не слишком уверен в своих словах.

—      Когда я целовал тебя впервые, я чувствовал себя как в раю. То же самое было в тысячный и в двухтысячный раз. Но сегодня, целуя тебя, я воображал, будто ты — Нурма. На прошлой неделе я видел на твоем месте жену одного приятеля, а однажды вместо тебя представил себе молодую вдову из соседнего дома. С другой стороны, и ты, я это знаю, часто представляешь меня в виде своего бывшего возлюбленного, или своего отца, или какой-нибудь кинозвезды, или другой знаменитости. И если ты целуешь какого-то жиголо, а я какую-то Касмилу, то есть ли разница между нами и двумя супругами, которые целуются по обязанности, воображая при этом своих любимых?

Роза не отвечала. Она и сама все знала. Она была не такая женщина, чтобы не замечать справедливости чужих догадок. Мы оба молчали. Все перебрали, а пришли к тому же. Можно и так, можно и этак, надо только выбрать. Ничто над нами не висит.

Как обычно, завершая свое свидание, мы молча прошлись по улице. Мы шли рядом, но не касаясь друг друга. Уже выпала вечерняя роса, и от тротуара веяло холодом. Снова, как всегда, пришло ощущение того, что наш роман затянулся. Нам бы пойти в ночной клуб, в дискотеку или в кино, как делают все влюбленные парочки. Или сидеть себе на веранде дома, ожидая дня свадьбы и не дергаясь из-за того, что из этого выйдет. Уж очень мы во все вникаем. Много говорим и мало действуем.

—      Доброй ночи, любимая, — сказал я, когда мы вернулись туда, где сегодня встретились.

—      Доброй ночи, любимый, — сказала она, быстро взглянув на меня.

Она торопливо перешла улицу, хотя машин не было. Улица была совершенно пустынна, кроме нас, я не заметил ни одной живой души. Я подождал, пока Роза скроется в переулке. Но, как обычно, она внезапно обернулась и посмотрела на меня.

—      Нечего нам жениться, понял? — крикнула она. Мне стало смешно.

—      Нечего нам жениться! — крикнула она во второй раз. Я рассмеялся.

—      Нечего нам жениться, ничего из этого не выйдет! — крикнула она еще громче.

Я допил кока-колу. Закурил последнюю сигарету.

—      Лучше, чем есть, не придумаем. Только хуже будет!

Я не хочу, чтобы ты переменился! Лучше нам...

Я не разобрал последние слова, так как неожиданно кто-то дернул меня за рукав. Я обернулся. Около меня стояла Синта, моя десятилетняя приемная дочь. Она всегда приходила за мной, когда я задерживался.

—      Пойдем домой, папа, — ласково позвала она.

—      Пойдем, — сказал я послушно, точно ребенок собственной матери.

—      Ты пьяный?

—      Нет, миленькая.

Синта прижалась носом к моим губам и радостно улыбнулась.

—      Пойдем домой, папа. Тебе телеграмма.

Я заплатил за кока-колу и пошел за Синтой, которая легонько тянула меня вперед. Мы перешли через мост, поприветствовали продавца скотенга, который всегда располагался на этом месте. Поздоровались и с ночными сторожами, увлеченно игравшими в домино. Вот и наш дом. В окне его светилась керосиновая лампочка. Мне показалось, что этот вечер был тише и безлюднее обычного.

II

Прежде чем распечатать телеграмму, мне нужно было выпить стакан пива. Постепенно у меня выработалась такая привычка, так как в получаемых мною посланиях обычно сообщалось о каком-нибудь несчастье. Сам же и виноват. Я считал писание писем бессмысленным занятием. Поэтому у моих корреспондентов стало правилом: поводом для письма может служить лишь событие исключительное. Для телеграммы тем более. А из всех исключительных событий самыми важными являются так называемые несчастья.