Читаем Телефон доверия онлайн бесплатно

В этот побег Тошибу мы взяли впервые. Чтобы не обижался потом и не ныл. Хотя кого пугали его обидки. Если честно, и в этот раз не взяли бы. Это уж я словечко перед парнями замолвил. Гольян с Дустом высказались против, — они обычно всегда встречали чужие предложения в штыки, остальным же было фиолетово. После урока, на котором преподаватель Рэм Павлович (мы звали его Хоботом) рассказал нам про живое озеро Зыбун, в побег готовы были идти с кем угодно. Костя Скелетон — единственный, кто высказался не сразу, — хорошо понимал, что ждут именно его решения, а потому некоторое время прислушивался к себе, сосредоточенно хмурил лоб и даже чуть шевелил губами. То есть раньше я думал — это у него игра такая. Ну, вроде как туман напускает для пущей важности. А потом понял и поверил, что все правда: Скелетон и впрямь настраивался, а после делал усилие и нырял. Либо, значит, в человека, либо в будущее. Он это неплохо умел. Куда лучше, чем объяснять потом результаты. Никто до сих пор не понимал, как удается ему почувствовать завтрашний день.

Вот и мне виделись картинки одна глупее другой. Будто он, значит, обращается в призрака, затем ныряет в мозг клиента, а там вдруг оказывается на перекрестке. И одна, значит, дорога ведет в светлое будущее, другая — в мутное прошлое, остальные еще в какую-нибудь тьмутаракань. Ну а он, значит, стоит и выбирает…

Как бы то ни было, но шагать в прошлое у Скелетона получалось обычно хуже. Он ведь и мне память размораживать пытался. Ничего не вышло. Хотя Костик старался, я это чувствовал. Получалось до дикого болезненно, чуть не до рвоты. Гольян потом объяснял, что память специально так минировали — создавая что-то вроде защиты от таких, как Скелетон. Ну не гады ли! И потому погрузиться в мое прошлое у Костика никак не выходило. Нужную дорожку он вроде нашаривал, да только, по его словам, тут же и увязал в какой-то мути — не то в болото попадал, не то в джунгли какие.

Вот и с Тошибой — пареньком угловатым, не очень проворным — процедура затянулась. Может, не стоило мудрить, но перед особо дерзкими побегами мы старались страховаться. Имелся уже печальный опыт. Потому Скелетон и проделал свой давнишний фокус. Выкатил, стало быть, без того выпуклые глазищи, а после с шипением задышал. И все. Тошиба, сидевший напротив него, обмяк — и даже сознание как будто потерял. А минут через десять Скелетон пришел в себя и объявил, что все нормально. Говоря понятным языком, это означало, что будущее у Тошибы дней на пять-шесть вперед точно угадывается.

— И нечего было тянуть! — завопил Дуст, самый нервный и нетерпеливый из всей нашей банды. — Если с этим тюфяком ничего не случится, и с нами порядок будет…

Скелетон спорить не стал. Как я заметил, эти погружения да выныривания из чужих судеб его порядком выматывали. Порой приходил в себя настолько взмокший и бледный, что смотреть было страшно. Точно в проруби побывал или в колодце каком. Иногда шел отлеживаться, а бывало в туалете запирался, воду на лицо лил, горло полоскал, плевался, точно и впрямь наглотался какой гадости.

Однако в случае с Тошибой все прошло легче. С датчиками слежения управились быстро. Один срезали бритвой, еще два заглушил руками Тимур. Тошиба и эту процедуру перенес вполне стойко. Даже пытался изобразить на лице этакое самурайское пренебрежение. Получилось довольно шкодно, и я едва не расхохотался. Ну не получалось у меня серьезно воспринимать этого симпатягу! То есть выглядел он вполне солидно — рослый, с симпатичным причесоном, во взгляде что-то азиатское. Кому другому такой прикид — и стал бы авторитетом. А Тошиба марки не удержал, в первый же день появления в интернате с аппетитом умял столовский комплекс, чем вызвал рвотные рефлексы у половины старшегруппников. А уже вечером после минутной беседы получил в глаз от Чебура. То есть получить-то получил, а сдачи не дал! Это от Чебура — низкорослого, слюнявого фендрика, которого в Ковчеге (это мы так заведение наше называли) треть парней вовсе не замечала — все равно как случайную муху или комара. Короче, облажался Тошиба. Опарафинился по полной. Мог бы положить Чебура на пол и войти в круг нормальных парней, а он что-то бормотать начал, дипломатию разводить. Уж на что Чебур был долгодумом, а тоже смекнул про слабину новичка, — тут же приложился по второму разу. Я бы мимо прошел, да только на Тошибу еще Мятыш с Дустом прыгнули. Это уже стадное что-то сработало… Ладно, Мятыш-глупыш, но на Дуста я давно зуб имел. Знал, что это он у меня брюки клеем мажет. И жвачку в карманы тоже подбрасывал он. Доказухи, понятно, не было, но я нутром чуял — его почерк. А тут и повод подвернулся: типа, трое на одного. У нас в интернате, конечно и четверо могли отбуцать одиночку, но это когда за дело и не новичка, а так…

Короче, Дуст у меня враз превратился в птичку, пролетев от стены к стене безо всяких крыльев. А после еще и по коридору хорошо проехался. Ну а пока я с ним разбирался, у Чебура с Мятышем и дух боевой поослаб. Они ведь решили, что я за Тошибу вступился, — ну и отсемафорили «малый назад». Я же с тех пор обзавелся другом и поклонником, способности которого оценил много позже…

Словом, с датчиками и чипами мы давно научились управляться. Это превратилось почти в традицию, а те, кто побаивался, оставались в Ковчеге и прикрывали нас здесь. Все прочие привычно повторяли обряд очищения. Викасик, вооружившись перочинным ножиком, преспокойно прогрела его над огнем и на глазах сотоварищей с демонстративным спокойствием выковырнула из собственного запястья пуговку чипа. Еще и кровь сама остановила. У Гольяна такая же фиговина сидела в пояснице, и ее выжгли обыкновенной переносной СВЧугой. Более быстро, хотя тоже болезненно. Ну и другие наскоро прооперировались. За исключением Скелетона и Тимура. Эти, как обычно, затихарились на несколько минут в углу — изобразили что-то вроде нирваны. А может, и впрямь в транс входили. Ну а когда выползли на свет божий, то чипов уже не было ни у того, ни у другого. Только по крохотному багровому рубцу на коже. Красавы, короче. Хотел бы я так причащаться! Глазки закрыл, поворковал шепотом лабуду всякую, — и нет ничего. Вместо этого пришлось тоже пластать бритвой по живому. И скажите еще, что это несложно! Для начала сами попробуйте. Были, конечно, и среди нас безбашенные, — тот же Дуст, к примеру, утверждал, что все фигня, что это как ногти подстричь. Только он же полный креозот! Ни шуток не понимает, ни боли не чувствует. А если нет боли, о каком героизме может идти речь?

Короче, так мне завидно стало, так обидно, что я и кровь сразу не сумел остановить. Совсем, блин, разволновался. Прямо беги и прижигай какой-нибудь перекисью. Позорево, в общем. Чтобы успокоиться, я по коридору прошелся, в библиозал заглянул. А там уж само собой так вышло, что юркнул в нашу интим-кабинку. Заперся на щеколдочку и телефонную трубку снял. Поговорил, в общем, поплакался…

Ночью-то каждый с собой наедине. Хочешь, спи, а не получается, вспоминай прошлое. У кого-то, может, и выходит забыть, а я наоборот стараюсь вспомнить побольше и самого разного. Если что приходит в голову, гоняю и гоняю по кругу — с деталями, с запахом, с полной озвучкой! Потому что если и это забыть, что же мне тогда останется? Одно скользкое настоящее — с его дурными уроками, с ребячьми разборками, с трепом, в котором врак и бахвальства всегда было больше, чем правды.

В общем, главное дело было излажено, и ночью, когда преподы рассосались по комнаткам, народ дружно рванул за периметр. Серия привычных перебежек — и ДВЗ СС осталось у нас за спиной.

ДВЗ СС — это мы и есть. Не дивизия СС, не подумайте чего, просто детское воспитательное заведение со спецуклоном. Старинный особняк в три этажа, с двумя симпатичными башенками, с приличными спортплощадками, с бассейном, огородом и теплицами. Одним словом — Ковчег. Да, еще забыл сказать про наш заборчик. И не забор даже, а целую стену метра в четыре с лишним высотой, с полевым барьером, с бдительной оптикой и акустикой. Только кого и когда это останавливало?

Пока Тимур колдовал с охранной электроникой, мы одолели периметр и одним броском пересекли открытое пространство. Уже, у опушки леса чуть задержались, поочередно похлопав по массивному, торчавшему из земли валуну. Малышню Ковчега в шутку пугали, рассказывая, что это лысина спящего в недрах великана. А камень и впрямь напоминал верхнюю половину черепа. Складчатый лоб угадывался только со стороны, обращенной к ДВЗ, а чуть ниже — уже почти в земле просматривались надбровные дуги. Было бы интересно откопать камешек, однако никто, понятно, этого не делал. Зато появилась забавная традиция похлопывания — вроде как на счастье. Шлепнешь покрепче — и, стало быть, наверняка вернешься. Зубарь не слопает, и патруль не арестует.

Кстати, про каменюгу эту Гольян рассказывал, что она движется. Сама собой от севера к югу. И Хобот подтверждал, что наша «каменная лысина» из камней-ползунов. Вроде как есть такие на планете валуны и скалы, что умеют двигаться. Куда и зачем, ученые и головы ломать перестали. Да и кому это сейчас интересно? Хотя я лично считал, что это еще одна форма жизни, только и всего. Есть, значит, животные, есть деревья, а есть камни. И у всех, наверное, своя душа, свои мечты и желания. Вот они и тянулись кто куда — деревья к солнцу, а камни — к каким-нибудь загадочным полюсам. А то, что мы их не понимаем, так и им нас понять было почти невозможно. Попробуйте-ка, вообразите себя мудрой и большой скалой, посмотрите сторонним взглядом на человечество — и поймете, что я прав…

Транспортный магнитопровод тянулся к северу от нашей зоны. Даже на расстоянии было слышно, как гудят проносящиеся там составы. А вот к югу простирался заповедник. Здесь и лес с болотами не трогали, и старую дорогу решили оставить. Высоченная насыпь, бетонные шпалы, рельсины — все было на своем законном месте. Словом, тот еще раритет. Мы сюда уж не помню сколько раз приходили — глазели на грохочущие поезда. Конечно, бегали они тут редко, но что-то, видимо, еще перевозили. А может, ржавчине, таким образом, не давали устояться. Все равно как в старых металлических трубах. Это Скелетон предположение такое сделал. То есть там, где стоячая вода, все и рушится, и ржавеет быстрее, — затем и придумали такую движуху. Прокатится туда-сюда армада вагонов и точно массаж сделает — промнет и простучит железнодорожный хребет — шпалу за шпалой, позвонок за позвонком. А что? Даже музейную редкость надо обметать и поддерживать в рабочем состоянии, вот и старой дороге не давали окончательно загнуться.

Шагали как обычно — колонной. Так было удобнее. Впереди, конечно, худой и длинный Скелетон, сразу за ним качающийся как маятник вечно сердитый Гольян. Этих двоих можно было куда хочешь отправлять — безо всяких компасов и инструментов прошли бы на любой самый засекреченный объект. Всего, что они умели, наверное, не знали даже они сами. Да и все мы много чего не знали о себе. Во-первых, медобработка и чистка памяти, а во-вторых… То есть, может, и враки, но Гольян как-то рассуждал о системе вентиляции в Ковчеге — вроде как все было суперстранно и подозрительно. Они со Скелетоном вообще такие вещи отменно чувствовали. Викасик, или Вика, единственная девчонка в нашей команде, тоже всерьез утверждала, что нас всех травят сонным газом. Вроде как есть такие специальные смеси — можно отравить напрочь, а можно и приглушать активность коры головного мозга, снижать сообразительность, интуицию. В общем, все зависит от концентрации и конкретной формулы смеси. Как ни странно, но дикое это предположение многие воспринимали на полном серьезе. Даже Скелетон и тот призадумывался. Получалось, что в Ковчеге мы ходили, как мухи сонные, а на воле начинали потихоньку оживать. Что-то в этом было, я и сам подозревал. Ну а Викасик, даром что девчонка, чувствовала некоторые вещи куда лучше мальчишек…

Скелетон поднял руку, колонна замерла на месте. Только Дуст с Хомой продолжали вполголоса перепираться. О чем-то спорили, даже тычками обменивались. Только драки в пути нам не хватало! Гольян поднял с земли камушек, обернувшись, запустил в спорщиков. Конечно, не промахнулся Соколиный глаз! Хома болезненно ойкнул, а Дуст удовлетворенно кивнул.

— Правильно. Так и надо щеглу…

— И тебе добавлю! — пригрозил Гольян, спорщики примолкли. Если Скелетон что-то чует, это серьезно. Ладно, если зайца засек, а если кого пострашнее? Вепря, например, или вовсе какого-нибудь зубаря? Ни того ни другого я в жизни не видел, но парни про зубарей любили рассказывать. Истории при этом были одна ужаснее другой. На них ведь и охоты специальные проводили — с дисками, с беспилотниками, с вертолетами. Чуть ли не со спутников отслеживали. Потому как один зубарь — это уже нехило, а если семья или небольшая стая, тут впору чрезвычайное положение объявлять. Это уже без шуточек! Вот и в нашей местности, по слухам, миграция началась. То ли шугнули их откуда-то, то ли сами снялись и двинули сюда стаей.

Между прочим, похожие вещи творились в морях-океанах. Это уже Скелетон из информационных потоков навылавливал. Вроде как морские чудища вакцинацию воспринимали еще более строптиво, и мутации среди акул, косаток, китов и кальмаров принимали вовсе невообразимые формы. По слухам, армады косаток нападали на боевые суда, а последние, в свою очередь, перемешивали океан глубинными бомбами. Подробностей мы, разумеется, не знали, однако были в курсе, что с некоторых пор и в наших скромных пампасах дикие звери перестали быть редкостью…

— Олень, — выдохнул, наконец, Скелетон. — Нормальный, без выкидонов. В том лесочке.

— Большой? — поинтересовался Мятыш.

— Ничего, приличный такой, с рогами…

Конечно, никакого оленя мы не увидели. Да и как тут увидишь? До него, может, километр, а то и больше. Просто Скелетон умел чувствовать. А это получше любого зрения. Костлявая его рука опять подала знак, колонна тронулась дальше. Жухлая трава кусала и царапала щиколотки. Тут и там тропку пересекали змеистые корни деревьев, но Мятыш и тут умудрялся что-то такое подбирать с земли, рассматривать, прятать в карманы.

Хобот как-то рассказывал нам о собирательстве. То есть это давно было — аж до Древней Греции. Так вот, гены тех собирателей, несмотря на отдаленность событий, явно пробивались в нынешних поколениях. По крайней мере, Мятыш был точно стопроцентным побирушкой, всякие там щепки, камушки и прочие проволочки были предметом его буйных восторгов. А уж хламом вроде гвоздиков, винтиков и крышек от бутылок он готов был забивать закрома до отказа.