Читаем Танкист. 1941. Том 1 онлайн бесплатно

Глава 1

— Из машины! Из машины все, быстро! — крикнул я, когда дал по тормозам.

«Буханка», с наваренным на неё противодроновым мангалом, застыла на месте посреди развороченной улицы.

Я выпрыгнул из-за руля. Мой напарник, Сизый, — с пассажирского сиденья.

— Чё там, Кэп⁈ — крикнул он, пригнувшись у колеса машины.

— Птичка! — отозвался я. — Вон там!

— Зараза…

— Выводи мирняк! Потом — вон к тому зданию!

Мы почти разом помчались к задним распашным дверям «буханки». Сизый принялся открывать их.

Я же застыл у дверей, осматриваясь. Жужжание птички я услышал, как только мы завернули на улицу, ведущую прочь из населённого пункта.

Сейчас же этот пронзительный визг, казалось, становился только громче.

— Давай-давай! Ходу! — кричал Сизый.

Из «буханки» принялись выскакивать напуганные женщины. Одна — постарше, лет пятидесяти. Другая — под тридцать. С ней был сын — ребёнок лет шести.

— Давай, отец, — поднялся я, помогая спуститься последнему из гражданских — старику за семьдесят. Он к тому же сильно прихрамывал — повредил ногу, когда они спускались в подвал, из которого мы с Сизым их и вытащили.

— Отец… — бурчал дед, когда я помогал ему спускаться. — У тебя у самого седина в бороде…

Женщины и ребёнок неловко побежали в ближайшее укрытие — к магазину с напрочь вынесенными витринами, который располагался на первом этаже пятиэтажки.

Я же потащил туда деда. Сизый прикрывал нас у машины.

Когда мы зашли в здание, я приказал гражданским спрятаться в хозпомещении. Сами мы затаились в основном зале.

— Не улетает, падлюка, — поморщился Сизый, прислушиваясь к навязчивому жужжанию. — Вот попали, да?

— Нас ищут, — я присел на грязную лавку у стены, поудобнее устроил автомат на груди. — Видать, перехватили, что мы за мирняком приехали.

Я оглянулся. Посмотрел в приоткрытую дверь, за которой прятались мирные.

Старик и женщина сидели тихо. Лица их были бледные, как бумага. Девушка утешала беззвучно плакавшего парнишку.

— Тихо, Слава, — шептала она, но шёпот этот, казалось, был таким нетипичным в этих местах, что тут же бросался на слух. — Тихо. Скоро всё будет хорошо…

— Слышь, Кэп, — бросил Сизый. — Делать-то что будем? Ждать?

Я задумался. Пригладил седую бороду.

— Ждать нельзя. Слышал же, что птичник наш их штурмов на соседней улице засёк?

— А как тогда? — сглотнул Сизый. — Если дрон запалил, куда мы ушли, то может…

— Не ссы. Прорвёмся. — перебил я. — Вызывай ПВОшников, может, кто из их ребят поблизости.

— ПВОшников? — удивился Сизый. — Я слыхал, ротный их, Арбалет, тот ещё вредный хрен.

— Вызывай.

Сизый вздохнул. Потом снял свою дешёвенькую китайскую рацию с разгрузки. Принялся настраивать. Когда закончил, нажал тангетку гарнитуры.

— «Гром-один», приём, это «Эвак-первый», как слышно?

Я засопел. Насторожился. Тонкое, едва уловимое жужжание дрона зловещим фоном висело над округой. Он был совсем близко.

— Так точно, «Гром-один», это мы выехали за мирняком, — заговорил Сизый, выйдя на связь с нашим ПВО, он быстро описал ситуацию.

— Понял вас, ждём. Конец связи. — закончил он.

— Ну что там? — спросил я.

— Говорят, ждать, — пожал Сизый плечами. — Сейчас дадут ответ.

Некоторое время мы с ним сидели в полном молчании.

— Знаешь что, Викторыч, — бросил Сизый наконец. — Плохое у меня предчувствие. Кажется мне, хана нам.

— Нормально всё будет, — я отмахнулся.

— Слышь, знаешь что подумал? — спросил Сизый вдруг. — Мы ж уже две недели вместе на передке, а я тебя не знаю почти. Пацаны говорят, ты был в Афгане. В Чечне был. Вроде как… Вроде как… на танке ездил.

— Не ездил, а командовал. И не танком, а танковым взводом, — нехотя ответил я.

— Ого! А чё ж тебя в коробочку не посадили, раз ты офицер? — удивился Сизый.

— Больно ты любопытный, Дима, — глянул на него я.

— Да чего ты? — обиделся Сизый. — Может, мы сегодня…

— Да успокойся уже. Не помрёшь ты. Понял?

Сизый шмыгнул носом. Отвернулся.

— Ну понял.

Когда прошёл две войны, не обо всём, что тогда было, вспоминать-то хочется. А уж рассказывать — тем более.

В двадцать втором, когда закрутилось, я уже десять лет как трудился реставратором в музее бронетехники в Кубинке.

А потом одним из первых в военкомат пошёл. Мобилизовать не захотели. Возраст. Шестьдесят три года подходило. Потому пошёл добровольцем по контракту. Решил — пускай возьмут, куда возьмут. Танком командовать или за рулём «буханки» сидеть — мне было не важно.

— Да, «Гром-один», — спохватился вдруг Сизый. — «Эвак» на связи. Приём.

Я глянул на Диму. Тот слушал и медленно менялся в лице.

— Как же так… Тут же мирняк, товарищ капитан! Приём, — сказал он словно во сне. Потом обратил лицо ко мне. Сизый был в абсолютном ступоре.

Я выдохнул. Щёлкнул рацией, вторгаясь в их эфир. Тут же услышал знакомый, низкий голос Арбалета.

— … ать позиции, — проговорил он сквозь треск статики. — Повторяю, мы не можем демаскировать позиции. Высунемся — к нам самим гости придут. На этом всё. Конец связи.

— Паша, — сказал я, — слышишь? Это Кэп.

Несколько мгновений эфир глухо шумел в гарнитуре. Потом раздался голос Арбалета:

— Викторыч? Это ты? Не знал, что ты тоже в нашем квадрате работаешь. Приём.

— Работаю. Почему отказываете в поддержке? Приём.

— Ну я ж сказал. Если мои парни отработают по птичке, раскроют себя. Тогда всё, швах. Пожалей моих ребят. Приём.

— Твои ребята — солдаты, — ответил я невозмутимо, — а у нас тут женщины, дети. Старик трёхсотый. Приём.

— Извиняй, Викторыч, — немного повременив, ответил Арбалет. — Никак не могу. Приказ. Если б от меня что зависело…

— Они не приедут? — тихо спросил Сизый.

Я ему не ответил. Думал. А потом решился.

— Арбалет, ты тут? Приём, — спросил я.

— Тут, да. Приём.

— Значит слушай. Обеспечь машину. Повторяю: обеспечь машину. Забирай людей. Я увожу птичку на себя.

Сизый, сидевший рядом, аж глаза округлил.

— Ты чё, Викторыч⁈

— Ты чё удумал? — вторил Арбалет Диме.

— Я увожу птичку на себя. Как можно дальше. Если у тебя совесть есть, пришлёшь машину. Конец связи.

С этими словами я щёлкнул рацией и встал.

— Викторыч! — поднялся вслед за мной Сизый. — Ты…

— Знач, слушай, — я схватил его за лямку броника. — Защищай людей. Ценой жизни защищай. Машина скоро будет.

А потом я обернулся и зашагал вон из укрытия.

— Викторыч! — крикнул Сизый, но замер на полушаге.

Я уже бежал к машине. Быстро сел за баранку, завёл движок и двинул вперёд. Сначала ехал потише, чтоб птичка точно клюнула. Да и чтоб расслышать её можно было за шумом мотора.

Когда дрон зажужжал где-то справа, я дал газу. Пошёл прочь из населённого пункта.

Ветер свистел в открытых окнах, ревел двигатель. Я глянул в зеркало заднего вида. Дрон мелькнул где-то в небе. Потом — метрах в трёх над машиной и тут же скрылся из поля зрения.

— Попался, голубчик, — стиснул я зубы и крутанул руль вправо.

«Буханка» слетела с дороги, пошла по полям. Я всеми силами делал вид, что мчусь к ближайшей посадке, чтобы спастись.

Дрона я не слышал и не видел. Однако чувствовал — он где-то рядом.

— Кэп! — вдруг заговорила гарнитура. — Кэп, ты живой⁈

Это был Сизый.

— Машина будет! За нами уже выехали! Спасайся! Мы где-нибудь тебя подберём, слышишь⁈ Приём!

Я не ответил.

«Буханка» подскакивала на кочках и перелетала через колеи. Ревела двигателем.

«Зараза, — подумалось мне почему-то. — Жрать хочется. Надо было добить утром тот „Сникерс“. Зря про запас оставил».

А потом дрон влетел мне в кабину. Взрыва я так и не услышал.

* * *

Декабрь 1941-го. Где-то под Москвой

Очнулся я от сильного приступа кашля.

С трудом, почти бессознательно, я перевалился со спины на бок. Щекой лёг на что-то холодное, что-то мёрзлое и влажное.

Снег.

Я машинально сгрёб его пятерней.

Неужели я живой?

Видать, вытащили меня всё-таки из «буханки». Вот только уложили почему-то прямо на уличный снег. Торопились, что ли? Или как?

Я почувствовал, что хмурюсь. Казалось, ничего не было ни слышно, ни видно, лишь холод по всему телу.

Погоди-ка. Какой к чёртовой матери снег в июле месяце?

Эта мысль заставила меня открыть глаза. Я распахнул их резко и увидел, что действительно лежу в жёстком, оледенелом снегу.

Спустя мгновение после этого слух мой будто бы поднялся откуда-то с самого глубокого дна сознания. Звуки, которых мгновение назад не было, вдруг вернулись, но стали какими-то приглушёнными. А потом — снова яркими.

Где-то далеко стреляли. Гавкающие одиночные выстрелы винтовок соседствовали с сухим автоматным треском. Нет, не автоматным. Треском пистолетов-пулемётов.

Уж я их наслушался за свою долгую карьеру реставратора.

Явно трещал ППШ. Звук его сухих, хлёстких выстрелов, слившихся в единый гул, напоминал треск рвущейся парусины.

Ответом на этот треск был тяжёлый, металлический стук огнестрельных очередей. Так мог работать лишь немецкий МП-40.

Какого чёрта?

У них там что? С калашами совсем плохо? Решили расчехлять музейные запасы?

Я зашевелился. Принялся медленно подниматься. Голова гудела и кружилась. По сравнению с тем, что приходилось выдерживать на передке, это показалось сущим пустяком.

Я поднялся на четвереньки. Почти сразу отметил, что я цел… Ни царапинки после прилёта дрона. Да и колени мои не болят. К такой боли я привык настолько сильно, что её отсутствие показалось ненормальным.

Усевшись, я протёр лицо снегом. И не нащупал собственной бороды.

— Какого хрена? — прошептал я тихо и открыл глаза.

Передо мной предстала серая колея — дорога, представлявшая собой перемешанную со снегом грязь. У обочины — чёрная воронка от взрыва, наполненная ледяной жижей.

Вокруг, тут и там, мёртвые, обезлюдевшие избы — чёрные окна без стёкол, провисшие ставни, некоторые окна и вовсе заколочены.

Кое-где крыши этих срубов провисли или провалились внутрь, обнажая обгоревшие стропила.

Небо — серая пелена. На горизонте столб дыма, поднимающийся откуда-то из далёкой чёрной посадки.

Посреди улицы — брошенная телега с каким-то замёрзшим скарбом. Рядом — разбросанные детские вещи.

Я поднялся на ноги.

Оказалось, лежал я в чьём-то дворе, между стеной избушки и старым покосившимся сараем.

Огляделся — вокруг ни души.

— Где я, чёрт возьми? — проговорил я, и голос… оказался не мой.

Моложавый, высоковатый, почти мальчишеский.

От звука этого незнакомого голоса засосало под ложечкой. Да так, что я снова машинально схватился за лицо, чтобы его ощупать.

Кожа под пальцами оказалась гладкой. И снова — никакой бороды.

Тогда я взглянул на руки.

Они оказались грязноватыми, мозолистыми и мокрыми. Но руки эти не были руками старика. Не было ни узловатых, расплющенных работой и возрастом пальцев, не было дряблой кожи и отчётливых, вспучившихся вен. Не было моих дорогущих тактических перчаток, наконец.

Да вообще на мне не было никакой снаряги.

Одет я был в какое-то расхлестанное пальто из серого сукна.

Я схватился за воротник, отодвинул. Под пальто — большой не по размеру пиджак, надетый поверх грубого вязаного свитера. На ногах — валенки.

Краем глаза я заметил низко висящее окошко на стене сруба. В нём блеснуло отражение.

Я бросился к нему. Отодвинул провисший ставень.

Стекло в нём всё-таки было, и в тёмном, неровном отражении я увидел… не себя.

Оттуда на меня смотрел молодой парень. Грязноватое, худое, скуластое лицо, голубые глаза и светлые, потемневшие от грязи волосы. На лбу, под челкой, ссадина.

Я дотронулся до безволосой щеки. Потом до ранки на лбу. Голова тут же отозвалась резким импульсом боли.

Я сжал зубы на мгновение. Потом нахмурился. Парень в отражении нахмурился тоже.

— Куда ж это я попал? — проговорил я, и парень в отражении тоже зашевелил губами.

Так, ладно.

Получается, я — это я, но одновременно и не я? Бред какой-то. Сплю, что ли? Смотрю предсмертный сон?

Я ущипнул себя за руку. Стало больно.

Так. Совершенно ясно — это не сон.

Это что ж выходит? Я умер и попал… в кого? И куда?

Я быстро взял себя в руки. Решил ничему больше не удивляться и наконец понять, что же происходит.

Однако, учитывая то, что я видел вокруг, но главное — что слышал где-то вдали бой, мысли у меня были. И мысли эти казались мне совершенно невозможными.

Я медленно пошёл вдоль стены. Аккуратно вышел на обочину. Глянул вперёд и нахмурился.

Впереди, у перекрёстка, кто-то наспех вырыл бруствер. А в нём я рассмотрел брошенную пушку. Её я распознал сразу. Это была немецкая Pak 36.

Её тонкий ствол, обмотанный обрывками маскировочной сетки, хищно смотрел в мою сторону. Лафет стоял неровно, так будто её пытались выкатить из бруствера, но почему-то вперёд. Резиновые шины колёс чернели на фоне тёмно-грязного снега.

Расчёта вокруг видно не было. Пушку будто бы бросили впопыхах.

Я аккуратно приблизился. Зашёл в бруствер.

На позиции творился хаос. Вокруг орудия был раскидан военный мусор. Длинные, узкие ящики-укупорки из серого пластика и крашеного дерева. Стреляные латунные гильзы, тускло поблескивающие в грязи.

Длинные остроконечные снаряды остались брошенными прямо на брезент.

Позиция была боевой. Но никогда я не видал, чтоб противник наш использовал такую допотопную технику.

Я осмотрел пушку получше.

Орудие выглядело почти новым. Будто бы не так давно сошло с конвейера. Колёса стальные, с резиновыми шинами. Лафет с рессорами. Значит, пушка произведена после тридцать четвёртого года.

Обратил внимание на боеприпас. На брезенте лежали новенькие, недавно оттёртые от консервационной смазки подкалиберные снаряды PzGr-40 с вольфрамовым сердечником. Их стали массово применять с 1940 года.

Но красноречивее всего о времени мне сказал другой тип снарядов.

На брезенте лежали чёрные, похожие на ракету с опухшим носом кумулятивные надкалиберные гранаты Stielgranate 41. Они появились в конце 1941 года специально против Т‑34 и КВ. Рядом с ними я заметил ещё несколько холостых патронов к ним.

Я поднялся.

Факты говорили сами за себя. И спорить с ними было не просто глупо, это не имело смысла.

Это была война. Но война не современная.

Неужели… Неужели я попал в прошлое, в тело какого-то непонятного паренька? Время — не раньше сорок первого года, судя по орудию. И нахожусь я где-то в средней полосе. Может, под Москвой?

Учитывая, что бои идут совсем рядом, возможно, это сорок первый, зимнее контрнаступление РККА. Эх… Спросить бы у кого-нибудь точно…

Не успел я закончить эту мысль, как где-то у меня за спиной раздался треск ППШ. Ему ответили одиночные сухие выстрелы винтовок, потом протяжная тяжёлая очередь пистолета-пулемёта.

Я пошёл на звук. Быстро и аккуратно миновал дорогу. Чтобы не рисковать, пошёл дворами, держась в укрытии.

Когда пробрался вдоль покосившейся стены очередной избы и выглянул из-за неё, то увидел… его.

Сквозь серую хмурь дня проступил угловатый силуэт.

Это была «тридцатьчетвёрка» раннего выпуска, с маленькой тесной башней «пирожком». Её короткая семидесятишестимиллиметровая пушка хищно и низко смотрела вперёд.

Белая зимняя известка, которой наспех обмазали броневые листы, местами сошла, обнажая грубые, бугристые сварочные швы и заводскую зелёную краску.

Это ещё не была та красивая машина поздних годов войны, которую мы привыкли видеть в старых фильмах о победе.

Там, на перекрёстке, завязшее в грязи и разутое на одну гусеницу, стояло сугубо грубое, утилитарное, но максимально эффективное средство войны.

В левом, видимом мне борту башни, чуть повыше погона виднелись следы попадания — чёрное пятно и отчётливо видимая вмятина.

Но главное — там кипел бой.

Экипаж был жив.