Читаем Танец мотылька онлайн бесплатно

Ночью шел проливной дождь. Небо то и дело прорезали молнии, а полусонную тишину – оглушительные раскаты грома. До утра по оконному стеклу барабанили слезы неба. Как маленький ребенок, бьющийся в истерике, стихия то успокаивалась, то начинала рыдать с новой силой.

Небесные страдания то и дело прерывали мой сон, и я, в тон дождю, вздыхала и всхлипывала от досады. Но зато утро оказалось на редкость ясным! Когда я окончательно проснулась, солнце заливало теплым светом еще влажные кроны деревьев и только что распустившиеся цветы. Воздух был кристально чистым, а на небе не было ни облачка. Пыль, которая всю неделю поднималась при легком дуновении ветра, прибилась дождем, и в распахнувшуюся форточку залетал уютный запах влажной земли, нагретой солнцем.

Я радостно вскочила с кровати, подбежала к окну, с упоением вдохнула аромат пробуждающегося утра и сразу почувствовала бодрость. Здорово! Непременно нужно взяться за работу, иначе буду жалеть, что упустила такой шанс!

Быстро умывшись, я вскипятила чайник, причесала свои короткие темные волосы и с кружкой свежезаваренного чая побежала вниз по лестнице. К пансионату, где я снимаю комнату, прилегает огромный сад с вековыми деревьями и клумбами, полными ярких цветов. Поставив кружку на еще мокрую скамейку, я подошла к небольшому сараю. Там, под прозрачной пленкой, стоял мой мольберт и маленький деревянный ящик со сломанной ручкой. Я установила мольберт на поляне и огляделась в поисках объекта, который следовало бы увековечить… Что-нибудь яркое, жизнерадостное…

Внимание привлекла клумба с пионами: пышные цветы и едва проклюнувшиеся бутоны трогательно, как маленькие дети, тянулись к солнечным лучам, мелькающим в просветах плотных крон деревьев. На бордовых лепестках сверкали хрустальные капли дождя. Да! Это зрелище достойно того, чтобы сохраниться в веках!

Открыв ящик, я достала тюбики с красками и разных размеров кисточки. Легкими движениями руки сделала несколько мазков на сером полотне. Крупные, смелые мазки придают рисунку яркость, движение и жизнь… Спустя некоторое время я забыла о реальности и погрузилась в процесс рождения новой картины. Мое дитя, думала я и с любовью ставила новые точки и продолжала линии.

– Мисс Уокер! Почему вы без накидки? – подражая голосу мамушки из романа «Унесенные ветром», закричал Мэт, высовываясь из окна моей комнаты.

– Мэт! Мне не холодно! Посмотри, какое утро! – ответила я, прикрывая глаза ладонью от яркого солнца.

Он помотал головой и исчез, чтобы вскоре появиться в саду.

– Доброе утро, Лиззи! – поздоровался Мэт, ступая на сочную траву.

– Привет! – Я взяла кружку с уже остывшим чаем и большими глотками выпила его до дна.

– Знаешь, мне надоело бегать по аптекам еще в прошлом месяце! Надень! – Он набросил мне на плечи кашемировый шарф. – Джон сказал мне, что ты опять в саду. – Мэт взглянул через мое плечо на незаконченную картину.

– Джон всегда следит за мной!

– Ты снимаешь у него комнату, он должен знать, чем ты занимаешься! – Мэт поцеловал меня в щеку.

Я убрала непослушную прядь с лица, посмотрела на картину и взяла тюбик белой краски…

Три года назад я сидела у окна экспресса до Нью-Йорка и нервно теребила прозрачные рукава красной рубашки. По расписанию поезд должен был тронуться через десять минут, но, вопреки законам физики, проходящие минуты превращались в часы. Я ужасно волновалась, ведь я собиралась заявить о себе миру. И очень боялась, что меня не поймут и посмеются мне вслед. Минут через пять или, по моим ощущениям, пятьдесят, двери плавно открылись, и в купе вошел… мой ангел-хранитель, не иначе. Простой смертный не мог обладать такой красотой. Смуглый брюнет с большими голубыми глазами посмотрел на свой билет (надо же – ангел с билетом!), потом на цифру над кожаным креслом. И, убрав помятую бумажку в карман, сел напротив меня.

Я мельком взглянула на него и подумала – нет, все-таки не ангел, у ангелов не бывает взъерошенных волос и щетины на щеках. А потом опять перевела взгляд на перрон. Меня тогда тронула одна сценка, помню ее до сих пор: на платформе стояли маленький мальчик с матерью, они провожали отца. Я видела, что малышу хочется закричать: «Не уезжай!», но он молчал, и только большие слезинки скатывались из его светлых глаз. Ему не нужно было говорить никаких слов, его молчание и взгляд казались выразительнее любого восклицания.

– Простите, у вас ручки не будет? – Я безрезультатно просмотрела весь свой багаж.

– Пожалуйста. – Мужчина протянул мне авторучку и начал заинтересованно наблюдать за моими действиями.

Я достала блокнот и быстрыми штрихами принялась зарисовывать сценку: маленького мальчика, беззвучно умоляющего отца остаться.

Мужчина напротив долго молчаливо следил за моей рукой, но потом не выдержал:

– Что вы делаете?

– Секундочку… – Я чувствовала, что поезд тронулся, перрон начал уплывать, и торопливо заканчивала последние штрихи эскиза, пытаясь в то же время запомнить выразительные глаза ребенка. Поезд начал набирать скорость, здание вокзала исчезло, исчез и мальчик… – Я рисовала, – вздохнув с сожалением, сказала я и протянула ручку соседу по купе.

– Интересно… Можно посмотреть? – Он участливо наклонился и кивнул на блокнот.

– Но это только наброски! – Я засмущалась и откинула назад длинные в то время волосы.

Он улыбнулся. Эту улыбку я люблю до сих пор. Задорные ямочки на щеках, белоснежные зубы, глаза с неугасающим огоньком…

– Вы, наверное, не доверяете незнакомцам? Тогда давайте познакомимся – Мэттью Грей. Можно просто Мэт. – Он опять озарил меня задорной улыбкой.

Этот мужчина располагал к себе. Его имя, взгляд, спокойный, мягкий голос сразу стали мне близки. Почему? Каждый день задаю себе этот вопрос. Все-таки женская интуиция лучше всякой гадалки.

– Элизабет Уокер. Лиззи, – поправила я себя.

– Приятно. Может, теперь покажете свой рисунок?

Я несмело протянула блокнот, открытый на нужной странице. Мэт долго смотрел на набросок, а потом сказал, что у меня, бесспорно, есть талант.

– Вы считаете?

– Я часто бываю на выставках. Работаю журналистом, – добавил он. – Конечно, о вкусах не спорят, но мне ваши наброски нравятся больше, чем картины некоторых высокооплачиваемых живописцев.

Мне было очень приятно это слышать, дрожь в коленках мгновенно исчезла, и я выпустила из рук вытянутые рукава блузки.

– Зачем вы едете в Нью-Йорк? – спросил тогда Мэт.

– В моем городе это ремесло не оплачивается, – вздохнула я и всмотрелась в собеседника.

Мэт был одет в кожаную потертую куртку и в голубые джинсы, которые надевает до сих пор, он их обожает, говорит, что купил их в Гвинее. «Дороги, как память!» – часто приговаривает он.

Еще он постоянно носит маленький деревянный крестик на обычной черной веревочке. Он бы мог себе купить золотой или серебряный, но и эта вещь дорога ему «как память», подарена другом из Калифорнии.

Он не изменился с тех пор – угольно черные, чуть взъерошенные волосы, небольшая щетина. Любимые словечки: «да ну!» или «ну да!». Он вставляет их при каждом удобном случае, а как часто – зависит от настроения. Прошло уже три года с момента нашего знакомства, и я теперь очень хорошо знаю его. Как своего родного, любимого… старшего брата.

Я снова вспоминаю нашу первую встречу. Вот он – такой родной и милый, сидит напротив и зовет меня на «вы».

– Лиззи, а это ваши работы? – Он взглянул на толстую папку, пожелтевшую от времени.

– Да, это эскизы к моим работам. Еду налегке. Сами картины мне вышлют родители, когда сообщу им адрес… В Нью-Йорке будет конкурс молодых талантов. Я хочу попытать счастья.

– Мероприятие проводит Ник Ричмонд? – Мэт не отводил глаз от папки с моими рисунками.

– Не знаю. Знаю только, что оно состоится в галерее «Пичхаузер», через три недели.

– Да. Ник – владелец этой галереи. Он обычно ходит, все осматривает и молчит. По нему никогда не поймешь, каков будет результат. Он может поморщиться у картины, а потом сказать, что она самая лучшая на всей выставке. – Мэт улыбнулся и посмотрел на мое испуганное лицо. – Да не беспокойтесь. Вы талантливая, и он обязательно это заметит. Может, я смогу вам помочь? Я знаю его вкус. Дайте взглянуть на ваши работы.

Я молча развернула папку и передала эскизы собеседнику.

Он долго и серьезно в них всматривался. Перебирал листы, смотрел на вытянутых руках, сдвигал брови и порой улыбался.

– Вы импрессионист? – спросил он.

– Я как-то не задумывалась… – Мне стало стыдно – я считаю себя художницей, а к какому течению принадлежу, не знаю, не забивала себе этим голову, просто рисовала от души.

– Расскажите подробней: что вы любите изображать, где и как… – Мэт с искренним интересом ждал ответа.

И я поведала ему, что мне нравится писать картины под открытым небом: на берегу моря, у пруда, в парке. Я люблю всматриваться в объект и видеть его прошлое, настоящее и будущее. Люблю создавать ощущение сияющего солнца, вибрации света и воздуха, вбирать насыщенные краски природы. И что мне дорого каждое мгновение, которое оживает на холсте и преображается в собственную независимую жизнь.

– Да вы точно импрессионистка! – Мэт достал один рисунок. – Вот этот самый подходящий для выставки. Он понравится Нику.

Я взглянула. На бумаге оживал пруд с белыми лебедями. Я написала его, когда была влюблена, скорее всего, в первый раз. Картина была насыщенна красками. Она заряжала какой-то необъяснимой энергией, но в то же время успокаивала.

– А что для вас живопись? – спросил меня потом Мэт.

Я ответила, что живопись – это способность выражать невидимое через видимое. Мэт задумался и покачал головой в знак согласия. Это определение я прочла в умной книжке и старалась придерживаться его, как правила, – никогда не бралась за сюжет, если он не нес в себе глубокого смысла.

– А чем вы занимаетесь? – Мне тоже захотелось узнать больше о собеседнике.

– Я всегда нахожусь возле искусства, порой кажется, что мы одно целое. Часто хожу на выставки, показы и премьеры. Я журналист светской хроники. Больше люблю писать о взлетах знаменитостей, нежели о грязных интимных сценах. – Он посмотрел в окно на мелькающие мимо картины природы, отходящей ко сну.

– Это интересно. А Ника Ричмонда вы хорошо знаете? – спросила я с огромнейшим любопытством.

– Ну да. Довольно близко. Я, можно так сказать, его спас. Однажды один неприличный журнальчик посвятил Нику целых три страницы – фотографии Ричмонда, развлекающегося с молоденькими девочками. Сразу по всему Нью-Йорку, что там, по всему континенту разнесся скандал. Ну я и смекнул – Ричмонду надо помочь. Я раздобыл фотографии с какой-то закрытой вечеринки, где издатель того самого журнальчика вел себя ничем не лучше Ника. Вскоре редакция опубликовала извинения Ричмонду и выплатила круглую сумму за вторжение в его личную жизнь. Репутация Ника была спасена.

Ну надо же, подумала я. Мэт выглядит простаком, а в голове у него, как оказалось, работает много шестеренок.

– Лиззи, возможно, и вы в скором будущем станете известным человеком, я хочу вам помочь.

– Да? Вы познакомите меня с Ником? – загорелась я.

– Возможно, но это не первое, что сейчас нужно сделать. В Нью-Йорке у вас есть родственники, у которых можно остановиться? – Мэт посмотрел мне в глаза.

– Нет. Я сниму номер в гостинице на первое время, пока не найду подходящее жилье.

– У меня есть знакомый. Он владеет пансионатом. Комнаты, правда, маленькие, но все необходимое есть. Да и плата низкая по сравнению с отелями.

Мне, конечно, стало жутковато: Нью-Йорк, ночь, невесть какой пансионат. Малознакомый мужчина по имени Мэт, а может, он никакой и ни Мэт? Вдруг он аферист, а его знакомый в пансионате – владелец публичного дома… Меня охватила паника. Я посмотрела на соседа по купе, он спокойно ждал моего ответа. Мой взгляд привлекла папка с рисунками…

– Я согласна.

Такси мчалось по городу. Я завороженно смотрела на мелькающие мимо соблазнительные вывески ресторанов, бутиков с дорогущей одеждой, кинотеатров. Я никогда не видела столько рекламы, столько огромных домов, упирающихся в темное небо, широких мостов и многочисленных автомобилей.

Мэт сидел рядом и спокойно слушал радио, играющее в машине.

– Вы никогда не были в Нью-Йорке? – спросил он, заметив мое восхищение.

– Нет… – Я с жадностью изучала вывески.

– Тогда понятно… – прошептал он и опять замер.

Ярко-желтая машина остановилась у небольшого дома, который находился далеко от центра города. В здании горели окна, и свет озарял шикарный сад, прилегающий к пансионату.

Почему-то мне сразу стало легко, мысли о публичном доме отпали. Мэт взял сумки, и мы зашли внутрь.

Когда мы поднялись на крыльцо, Мэт постучал в деревянную дверь. Послышалось громыхание засовов.

– О, Мэт! Как жизнь? – Мужчина средних лет, в растянутой футболке и засаленных спортивных штанах, протянул моему проводнику руку.

– Отлично! Как у тебя? – Мэт крепко пожал ему руку.

– У меня все хорошо. Сейчас показывают футбольный матч по TV. Заходи, попьем пивка, поболеем за наших, как в старые добрые времена!

– Извини, Джон! В следующий раз. Я по делу. Мне нужна комната для этой милой леди. – Мэт хлопнул по плечу хозяина пансионата.

– Вам повезло. Сейчас несколько комнат свободно. – Мужчина добродушно взглянул на меня. – Джон Кински, – представился он.

– Элизабет Уокер.

– Джон, а моя комната свободна? Там прекрасный вид.

Я с удивлением взглянула на Мэта.

– На втором этаже направо? – уточнил Джон.

– Да.

– Говорю же, вам повезло!

Комната была действительно крохотной, но зато с балконом. На стенах красовались старомодные обои – огромные розовые лилии на белом фоне. У окна стояла деревянная кровать, застеленная серым пледом. Платяной шкаф с двумя скрипящими дверцами находился в углу. Возле кровати стояли две тумбочки и торшер с красным абажуром, на стене у входа висел телефон. Я прошла на кухню. Там, на маленькой площади расположились плита с двумя конфорками, раковина, старый холодильник и круглый столик с двумя обшарпанными стульями. Здесь же была дверь, ведущая в ванную. Я осмотрела свое пристанище и дала согласие хозяину пансионата.

– Вы здесь жили? – спросила я Мэта.

– Ну да. Когда моя карьера только начиналась. Денег не хватало. Думаю, вы тоже сможете снять более подходящее жилье через пару месяцев. – Он собрался уходить.

– Спасибо вам за все… – Я села на кровать.

– Не за что. – Он улыбнулся. – Я зайду к вам завтра в обед. Покажу город, если вы не против.

– С удовольствием. Буду вас ждать.

Мэт ушел, а я стала распаковывать вещи.

Мэт стал моим частым гостем, а потом и близким другом.