Читаем Тамада онлайн бесплатно

Автор книги, которую вы сейчас раскрыли, сам не увидит ее. А мы, его товарищи, знаем, как ему хотелось увидеть свой роман изданным на русском языке.

Хабу Кациев был известным в своем народе писателем и журналистом. Он имел немалые заслуги перед нашей молодой литературой, став одним из ее активных создателей и строителей. Это было так. Но Хабу Кациев был еще и хорошим, добрым, милым человеком, что являлось очень важным фактом для тех, кто работал с ним и тесно общался. Его человечность привлекала к нему людей, вызывала уважение. Хабу Кациев до конца оставался именно таким. Только поэтому и я пишу эти строки. Скромность, готовность прийти на помощь тем, кто в твоей помощи нуждается, кто слабее тебя, поддержать друга в трудный час, всегда стараться быть справедливым — вот свойства хорошего человека, в моем понимании. Этими свойствами обладал наш дорогой, наш незабвенный Хабу. Эти драгоценные свойства его души я испытал на себе, особенно в начале моей литературной работы, когда я нуждался в его помощи, внимании и поддержке. Хабу — первый из литераторов, кто поддерживал меня и отводил в свое время несправедливые обвинения злобствующих писак. Это я помню всю жизнь с благодарностью. Он спасал меня в те трудные годы в буквальном смысле слова.

Хабу Кациев пришел в литературу как поэт, первая его книга была стихотворной. Она увидела свет в 1935 году и оказалась первой и последней его поэтической книгой. Росту и развитию молодой балкарской прозы отдал он свой труд и сердце. Им были написаны повести «Земные звезды», «Что тревожит сердце?», «В горном ауле», много рассказов. В жизни Хабу Кациев был остроумным человеком, хорошо чувствовал юмор — и не случайно, что именно он является создателем, основоположником юмористического жанра в балкарской литературе. В этом роде им написана хорошая книга рассказов «А у вас что нового?». В ней он посмеивается над смешными, забавными сторонами жизни горцев. Часть этих рассказов была включена в книгу «Насмешник Омар», в свое время выпущенную в переводе на русский язык издательством «Советская Россия». И наконец — роман «Тамада»... Хабу Кациев горячо желал своим творчеством достойно служить Родине, народу, стремился создавать произведения актуальные, правдиво изображающие нашу действительность, новую жизнь родного края, гражданственность и политическую чуткость художника считал важнейшими его качествами. Возрождение и расцвет любимой Кабардино-Балкарии стали главной для него темой. Он любовно писал образы новых людей — строителей советской жизни в горах и долинах, называл этих людей «звездами земли». В романе «Тамада» Хабу с любовью рассказывает о своих земляках, старается правдиво изобразить жизнь колхозного аула, пытается создать живой образ горской женщины, ставшей колхозным вожаком. Этот роман, к несчастью, стал последней книгой писателя, умершего в расцвете сил.

Родился Хабу Кациев в мае 1916 года. Его родной аул Гунделен находится недалеко от «белого чуда земли» — великой горы Эльбрус. Гунделен обступают горные склоны — летом зеленые, зимой белые. В этих живописных местах и рос Хабу, каждый день видел вершины Эльбруса, их белизну, каждый вечер над отцовским домом зажигались чудесные звезды. Они здесь необыкновенно крупные, как всюду в горах. Так навсегда полюбил Хабу родную землю, ее горы, долины, траву, камни, дороги, колосья, звезды, дождь, снег, лунный свет — земную бессмертную красоту. Поэтому он с горячей любовью писал об отчей земле, ее пахарях, пастухах, строителях. И ушел влюбленным в эту землю, где мать качала его колыбель, глядя на белизну горных вершин и зелень чинар.

Хабу Кациев умер в январе 1974 года.

КАЙСЫН КУЛИЕВ

Оступившись в лужу на обочине тротуара, Жамилят почувствовала, как в левой туфле захлюпала вода. Дождь шел косой, зонт плохо защищал, платье на спине и подол намокли, при каждом шаге материя неприятно прилипала к ногам, и Жамилят мысленно ругала себя, что не надела плаща, — стыд! — явится сейчас, как мокрая курица.

Долго причесывалась в вестибюле обкома, возле огромного, во весь простенок, зеркала. Никто не обращал на нее внимания, и она, занимаясь собой, видела позади беспрестанное мелькание посетителей. Подумала: «Наверное, скоро начнется какое-то заседание».

Рядом с ней остановился смуглый мужчина среднего роста, тоже взглянул в зеркало. Серый костюм, светло-коричневый галстук. Причесал мокрые волосы. «Какое знакомое лицо!» Вздрогнула. «У него родинка на левом виске!» Но обернуться не смела, остолбенела точно. «Как?! Мухаммат?» Когда пришла в себя, мужчина в сером был уже в дальнем конце коридора.

Ясно отдавала себе отчет: это вовсе не Мухаммат, — ведь с того света не возвращаются, — но наваждение было настолько сильным, что всколыхнуло в памяти далекие воспоминания...

...Москва. Перрон Курского вокзала. Тогда стоял жаркий день. И когда она вошла в купе, там еще никого не было — посадка только началась. Но едва положила саквояж на полку, как в дверях появился парень — среднего роста, синяя тенниска, толубоглаз и черноволос, в руке желтенький чемоданчик. Какая-то притягательная сила была в ясной и глубокой теплоте его глаз. Наверное, она слишком пристально посмотрела на него, потому что он смутился и покраснел.

— У меня верхняя полка, — почему-то сказал он.

— Вы хотели бы ехать на нижней?

— Нет, я привык... лучше, когда верхняя, — никому не мешаешь. Далеко едете?

— До Нальчика, — ответила она и добавила по-балкарски: — Послезавтра буду дома.

— Я рад, ведь мы попутчики, — тоже по-балкарски сказал он.

Весь этот разговор, с которого началось их знакомство, навсегда врезался в память — до последнего словечка, до едва приметного жеста, до едва уловимого взгляда.

— Мухаммат, — назвал он себя.

— Жамилят, — улыбнулась она и протянула руку. Ладони их соприкоснулись, и вдруг почувствовала, как вспорхнуло ее сердце, — никогда прежде такого она не испытывала.

Работала она в то время в Нальчике. Должность была трудной, но с работой справлялась успешно, — ее хвалили, предрекали большую будущность. Многие парни ухаживали за ней, но она никому не отдавала предпочтения, сердце ее было свободным. Оно было свободным до той самой минуты, пока этот голубоглазый парень не назвал себя:

— Мухаммат.

...Вколов в пучок последнюю шпильку и положив в сумочку гребень, она медленно пошла по коридору, рассеянно поглядывая на таблички с фамилиями. «Цагараева». Остановилась у двери, собираясь с мыслями. Именно Цагараева звонила вчера по телефону и просила зайти.

В просторной комнате, за столом, заваленным кипой бумаг и журналов, сидела женщина одних лет с Жамилят — к сорока, но седая, в черном глухом платье. Она приветливо поднялась навстречу, улыбнулась, представилась, предложила сесть.

— Вы меня не знаете, ведь я работаю тут недавно, — начала она. — Но вас в обкоме знают. Вы — Жамилят Тауланова. Я много о вас слышала, а в прошлом месяце видела в управлении на совещании — вы там выступали.

Добрая улыбка, еще молодой голос. Зачем она пригласила? По важному, очень важному делу. Жамилят, конечно, уже ознакомилась с постановлением сентябрьского Пленума ЦК о положении в сельском хозяйстве. Так вот, обком командирует в села большую группу городских коммунистов из актива. Во-первых, чтобы на местах разъяснить решения Пленума, а во-вторых, чтобы глубже ознакомиться с положением дел в сельском хозяйстве республики. Ведь она, Жамилят, родом из Большой Поляны? Пусть поезжает туда. Потом надо будет составить отчет. Для секретаря обкома.

Когда Жамилят вышла из кабинета Цагараевой, часы в коридоре показывали двадцать минут одиннадцатого. Впереди уйма дел. Надо сходить домой, пообедать, переодеться, чтобы в два быть на совещании в управлении сельского хозяйства. Интересно, есть сейчас кто-нибудь дома? Надо бы позвонить.

Подошла к телефону в вестибюле. Сняла трубку и краешком глаза увидела того самого человека в сером кослюме. Снова почувствовала, как зашлось сердце. «Удивительно похож на Мухаммата! И родинка на левом виске...» Понимала умом, что не он, — не может быть! — и все же машинально повесила трубку и пошла за ним к выходу.

На улице дождь и ветер. Опадают с платанов ржавые листья, шуршат по черному шелку зонта.

...Мухаммат... Всю дорогу, пока ехали из Москвы в Нальчик, он не спускал с нее глаз. А когда поезд останавливался на станциях, выскакивал из вагона и тащил с перрона все, что мог купить на скорую руку: вишню, черешвю, яблоки, помидоры, — шутил и успокаивал, когда она тревожилась, что он может отстать от поезда. А в Нальчике, когда прощались, у нее вдруг сжалось сердце... Увидятся ли они еще? Хочет ли он, чтобы они увиделись? Целую неделю она промаялась в тоске, душа ни к чему не лежала. И вдруг... Она хорошо помнила тот августовский воскресный вечер. Решила пойти погулять в парк, — накануне ее пригласил туда Ибрахим Таулуев, высокий, широкоплечий парень, ее одноаулец, с которым когда-то училась в Ленинском городке. Ибрахим сказал, что в парке соберутся бывшие воспитанники городка, — интересно повидать старых знакомых.

Ибрахим еще со студенческой скамьи ухаживал за Жамилят. Ходили в кино, на танцы, иногда он провожал ее до дому, но никогда не говорил ей о своих чувствах. А ей нравились его ухаживания, и только. Возможно, ее сердце и потянулось бы когда-нибудь к этому веселому острому на язык парню, если бы не Мухаммат, — он, словно метеор, ворвался в ее жизнь, каждую минуту ловила себя на мысли, что думает о нем.

В тот вечер она долго простояла перед зеркалом, словно изучая себя. Наконец расчесала длинные черные волосы, сплела их в две тугие косы, собрала на затылке в узел и, боясь нарушить прическу, осторожно, чуть набекрень надела на голову белую фетровую беретку. Пошла было к двери, но тут постучались. Отворила и увидела соседского подростка.

— Записку просили передать. — Парнишка сунул ей в руку вчетверо сложенный листок. Вмиг предугадало сердце: от НЕГО!

«Очень тебя прошу, не обессудь за дерзость. Жизнь без тебя — не жизнь. Любовь, говорят, не преступление. Если можешь ответить, я, не переводя дыхания, не смыкая глаз, буду ждать. Мух...»

До сих пор хранит она эту записку, Сколько раз за долгую череду лет перечитывала ее! — нет счету.

...Мужчина в сером костюме быстро шел по проспекту. И, словно помимо желания, Жамилят шла за ним, какое-то неосознанное чувство толкало ее следом...

...Мухаммат. Недолгое ее счастье. В памяти часто всплывало их расставание, Совсем раннее осеннее утро, мелкий, как сквозь частое ситечко, дождь, перрон, составы на путях. Тогда не ведали они, что расстаются навсегда. Стояли крепко обнявшись, словно отдавая друг другу свое тепло. Паровоз уже медленно пятился к составу, и они еще крепче прижались. Он был в коротком отпуске после ранения — и снова на фронт.

Рельсы и лужицы тускло поблескивали в хмуром рассвете.

Он грел ее руки на своей груди. Буферный лязг — паровоз прицепили к составу. Где-то в конце перрона раздался свисток дежурного по станции. Открылся выходной семафор. Поезд тронулся.

Он вскочил на ближайшую тормозную площадку. Помахал рукой. Она бежала рядом. Он снова соскочил, бросился к ней, схватил за руки, прижал к себе. Замерли. На миг. На вечность. Шли мимо вагон за вагоном. Вот и хвостовые. Последняя тормозная площадка. На ней кондуктор в брезентовом плаще. Что-то кричит. Мухаммат бежит за площадкой и, изловчившись, вскакивает на нее. Машет рукой, будто уговаривает: стой, остановись, не беги, не надо. А она бежит, бежит, бежит... Пропадает вдали его лицо. И тогда из груди ее вырвался крик — пронзительный, жуткий, — будто все свои чувства превратила она в этот нечеловеческий вопль, который тщетно пытался догнать скрывшийся из глаз поезд:

— Мухам-ма-ааат!

...Мужчина в сером перешел через дорогу и пошел по другой стороне улицы. Она ускорила шаг, боясь, что потеряет его в людском водовороте.

Прошло уже девять лет, как получила она «похоронку», но в каких-то колодцах сознания все же теплилась надежда: жив он. И каждый раз, увидев человека, чем-то похожего на погибшего мужа, Жамилят спешила к нему, не отдавая в ту минуту отчета, зачем она это делает.

Догнала уже на автобусной остановке. Дышала тяжело, потому что почти бежала. Незнакомец смотрел на нее с любопытством и удивленно.

— Вы что-то хотели спросить? — поинтересовался он.

— Извините. Обозналась я.

Потерянное ощущение реальности вернулось к ней вновь — в один миг. Она покраснела и быстро зашагала домой.

Старенькая пропыленная «эмка», изрядно покочевавшая лет десять тому по израненной войной земле, а теперь доживающая свой век на этих извилистых горных дорогах, будто обрадованно встрепенулась, когда в ущелье показались приземистые домики аула, — шофер прибавил скорость.

Вот сейчас впереди будет облепиховая рощица, потом слева появится древний намогильный камень в виде воткнутого в землю кинжала — памятник безвестному горцу, павшему от чьей-то недоброй руки. Знакомые с детства места! Тут, в этом ущелье, в ауле Большая Поляна, он а родилась, тут живут отец, мать, брат с семьей. И когда членов городского партийного актива посылают в село с поручениями, она иногда попадает и в родной аул. Но всякий раз — вот и сегодня! — проезжая по ущелью, где знаком каждый камень, она, как всегда, волнуется...

Детство! Здесь прошло ее детство! И кажется, вовсе не уезжала она от этих отвесных скалистых склонов, будто только вчера видела распластанного в синем небе орла.

Знакомые с детства места вызывали воспоминания. Лицо отца, такое доброе, ласковые руки его... Казалось, Жамилят снова ощутила тепло его рук, вспомнив, как однажды он, подняв ее, словно пушинку, усадил на ишака. Они тогда отправлялись в долгий путь, на базар в Баксан. Отец хотел показать ей этот сказочный Баксан, который, казалось, лежал за тридевять земель, на самом краю света... Вспомнилось и лицо учительницы — морщинки в уголках рта, черное платье. Учительница стояла посреди школьного двора. Школа только что открылась — прежде в ауле не было школы. И Жамилят была первой девочкой, решившейся пойти учиться. Тогда тоже была осень. Моросил дождь. Промокшая до нитки, Жамилят предстала перед учительницей. Та взяла ее за руку и спросила:

— Ты хочешь учиться? Тогда пошли со мной. Ты чья?

А вечером того же дня — мать избила ее. Лицо матери — всегда такое близкое и родное, сделалось на миг вдруг далеким и злым.

— Ты стала гяуркой! — кричала она. И руки ее, жесткие, мозолистые от беспрестанной работы, больно хлестали Жамилят по щекам. — Свинячья дочь! Кто тебе разрешил идти в эту школу?