Читаем Тайная боль онлайн бесплатно

Я опять встретил того же самого человека, в четвёртый раз. Он преследует меня всюду, я никогда не могу быть уверен, что он не вынырнет и не встретится со мной где-нибудь в самом неожиданном месте. Однажды в Христиании я встретился с ним в своей собственной комнате, он вошёл туда раньше меня, он стоял там, внутри…

Но позвольте мне рассказать с начала.

В первый раз я встретил его в Копенгагене. Это было на рождество, в 1879 году; я жил где-то в Кларебодерне.

Однажды я сидел один в своей комнате, — я помню ясно, что я сидел и переписывал какие-то ноты, и это мне стоило большого труда, так как я совсем плохо разбирал ноты, — как вдруг стучат в дверь, легко, совсем тихо, словно бы женской рукой; я кричу: «Войдите!» — и входит какой-то человек.

Мужчина лет тридцати, бледный, с мрачным взглядом, с узкими плечами, поразительно узкими плечами; перчатка у него только на одной руке.

Он снял шляпу, как только вошёл, его большие глаза не отрываясь смотрели на меня всё время, пока он приближался к тому месту, где я сидел и писал. Он извинился за то, что ворвался ко мне; он несколько раз видел, как я входил и выходил из пансиона, и ему показалось, что мы — старые знакомые. Не помню ли я его по Хельсингёру[1], по полицейскому участку в Хельсингёре?

Я никогда не бывал в Хельсингёре, это, должно быть, недоразумение…

Нет? Тогда, возможно, это было в Мальмё[2]. Да, он теперь ясно вспоминает, что он встречал меня именно в Мальмё…

Но я никогда не был и в Мальмё…

Он назвал ещё несколько мест, и каждый раз на мой отрицательный ответ он говорил: «Подождите! Я совершенно уверен, что мы встречались, не могу только вспомнить где». Наконец он назвал Христианию, и я допустил, что мы могли встретиться там. Он вселил в меня сомнения, я не мог поручиться за то, что действительно никогда не встречал его в Христиании.

— Впрочем, у меня нет к вам никакого дела, — сказал он, — мне просто пришло в голову приветствовать вас как земляка и старого знакомого.

Мы немного поговорили, мы ни о чём друг друга не расспрашивали, а говорили о совершенно безразличных вещах, которые теперь полностью исчезли из моей памяти. Я вспоминаю только, что его слова нередко можно было понять по-разному, за ними что-то скрывалось, и вообще этот человек произвёл на меня впечатление таинственного.

Когда он поднялся, чтобы уходить, он ещё раз попросил извинения за то, что пришёл, и сказал, между прочим, такие слова:

— Я очень скучаю, мне больше нечего делать. Иногда мне даже приходит в голову подурачить полицию, чтобы убить время; но это слишком легко и не занимает меня.

Говоря это, он имел совершенно серьёзный вид, однако я всё же принял это за шутку.

В дверях он обернулся, как будто внезапно что-то вспомнил, и пригласил меня прокатиться с ним вечером «ради старого знакомства». Сначала я отказался, сам не знаю почему, но через минуту я решил поехать с ним. Последнее, что он мне сказал, было то, что я не должен брать с собой денег. Осторожность никогда не повредит, я могу оставить деньги на хранение хозяину, сказал он. Я не очень это понял, но согласился и обещал ждать его в пять часов около «Лошади»[3].

Оставшись один, я ненадолго задумался об этом человеке и его словах, Я нашёл странным, что он пришёл ко мне. И почему он сказал это, о деньгах? Я был немного удивлён, но потом перестал об этом думать; во время путешествий люди так быстро сближаются, незнакомец меньше чем за час делается товарищем и другом. В назначенное время я был около «Лошади».

Погода была тёплая, и на улицах такая слякоть, что нам пришлось взять крытый экипаж; верх был поднят, и окна закрыты. Мы поехали в западную частью Копенгагена, мимо Ладегорен, по Ролихедсвай, мимо водокачки. На всём этом большом расстоянии мы почти не разговаривали; к тому же экипаж сильно тарахтел. Когда мы переехали через Грёндальский мост и приближались к Уттерслев-Маркен, незнакомец вытащил из кармана кусок верёвки и начал ею играть, пристально глядя на меня. В экипаже довольно темно, но я всё же хорошо вижу его и вижу также, что он делает. Мы сидим рядом на сиденье и наблюдаем друг за другом. Вдруг он говорит:

— Вы ведь не боитесь?

И в то же время подносит верёвку к самому моему лицу.

Я солгал, я сказал дрожащим голосом:

— Нет, чего же мне бояться?

Но я дрожал от страха и думал, не потянуть ли сразу за шнурок звонка, чтобы позвать кучера. Меня раздражало также, что он держал эту верёвку прямо у меня перед глазами, поэтому я поднялся и пересел на переднее сиденье.

Так мы едем некоторое время. Немного спустя он потупил глаза и медленно спрятал верёвку обратно в карман. Казалось, он что-то обдумывает. Вдруг он выпрямляется на сиденье, взволнованно указывает на окно экипажа и говорит:

— Смотрите, смотрите — там!..

Я невольно повернул голову — и в то же мгновение что-то холодное и влажное сжало мою шею. Негодяй стоял, нагнувшись надо мною, и своими холодными пальцами сжимал мне горло. Я не знаю, закричал ли я, думаю, что нет; дело в том, что в это мгновение во мне произошла перемена. Меня внезапно осенила мысль, что этот человек хочет только напугать или подурачить меня; я был совершенно уверен, что он не собирается меня задушить. Поэтому я пришёл в ярость и изо всех сил толкнул его. Но он крепко держал меня. Я поискал ощупью шнурок звонка у себя за спиной, нашёл его и дёрнул. Но он продолжал крепко держать меня; он хорошо слышал дребезжание звонка и всё же не ослаблял хватки. Некоторое время мы боролись друг с другом; ему удалось поранить мне шею, справа, около самого уха; его дерзость не знала границ; он нанес мне рану гвоздем или штопором, чем-то, что он вонзил в меня, и это было очень больно. Наконец мне удалось освободиться тем, что я стал неистово бить его кулаками, я наносил ему удары один за другим, куда попало. В эту минуту кучер открывает дверь, и только тут я замечаю, что экипаж стоит.

— Будем поворачивать? — спросил кучер.

Совершенно ошеломлённый, я выскочил из экипажа. Мой спутник спокойно сидел на своём месте, спокойно, как прежде,

— Да, повернём, — ответил он.

— А я пойду обратно, — сказал я. — Поезжайте с этим человеком к чёрту, если хотите!

— Пойдёте? — спросил кучер. — Пешком?

Незнакомец ничего не сказал, на меня он не смотрел. Тут я обозлился всерьёз, резко приказал кучеру ехать обратно, снова вскочил в экипаж и в ярости захлопнул дверцу. Я был очень возбуждён и чувствовал себя сильным, необыкновенно сильным.

Я подсел к своему спутнику излишне близко, стараясь занять как можно больше места и зажать его в самый угол; усаживаясь, я ещё и толкнул его грубо локтем. Но он всё это стерпел и не сказал ни слова. Только тогда, когда мы уже поехали опять в Копенгаген, он сказал улыбаясь:

— Вы теперь, наверно, заявите на меня за это?

Я не отвечал.

Он положил обе ноги на мою шляпу, которую я снял и бросил на переднее сиденье, чтобы можно было сидеть в экипаже выпрямившись; он крепко вдавил каблуки в тулью, и я слышал, как она лопнула. Я всё более и более убеждался, что он лишь хотел нагнать на меня страх, и я чувствовал себя униженным.

— Но если вы хотите на меня донести, — продолжал он, — вы должны сделать это немедленно. О, я исчезну раньше, чем меня схватят! Уверяю вас, что ещё до рассвета я буду, может быть, в Сконе. Нет никакого смысла! — Он ещё много говорил о том, как он умеет исчезать в самое короткое время, но в заключение он сказал: — А может быть, я и не подумаю тронуться с места; может быть, завтра я буду иметь честь раскланяться с вами на Эстергаде.

Он сказал это, нисколько не хвастаясь, тихим печальным голосом. Моя шляпа под его ногами всё больше и больше превращалась в бесформенную массу.

Я ответил, наконец, что при встрече буду иметь честь совершенно его не заметить, пройти мимо него, словно он пустое место, а если он когда-нибудь окажется лежащим на моём пути, я пройду по нему.

— Я рта не открою, чтобы увидеть вас повешенным, — сказал я, — я презираю вас и не хочу даже выбросить вас из окна экипажа.

Впрочем, этого я и не смог бы сделать, но я всё же сказал это, как говорятся такие вещи. Он стерпел и это.

Около «Лошади» мы оба вышли. Я пошёл своей дорогой, а он остался расплачиваться с кучером; я пошёл домой с непокрытой головой…

Это был первый раз, что я встретился с ним. По сей день у меня на шее есть отметина в память об этом вечере.

Три или четыре года спустя я совершал небольшое путешествие по Германии; я ехал из Гамбурга в Бремерхафен. Я приехал на вокзал за десять минут до отхода поезда и поэтому мог не торопиться. Я шёл вдоль поезда, отыскивая себе хорошее место, и дошёл почти до паровоза. Тут какой-то человек машет мне из окна купе, и я увидел, к своему большому удивлению, что это «мой старый знакомый» по той поездке в Копенгагене, человек с чёрными глазами. Я тотчас же узнал его.

Я невольно вздрагиваю, чувствуя себя неприятно задетым, и прохожу мимо ёго купе. Но когда я иду дальше, мне внезапно приходит в голову, как бы он, чего доброго, не подумал, что я боюсь его; к тому же теперь, став на несколько лет старше, я ни в коем случае не хотел избегать этого интересного человека. Поэтому я поворачиваю назад, как бы всё ещё отыскивая себе место в поезде, и останавливаюсь, равнодушно и словно бы случайно, перед его купе. Я открываю дверь и вхожу.

Купе было пусто. Кроме него, там никого не было.

Я прошёл мимо него… и он слегка подобрал ноги, чтобы дать мне пройти; при этом он взглянул на меня так, как будто никогда раньше не видел, но я был убеждён, что несколько минут назад он помахал мне рукой. Я даже невольно притронулся к шляпе и слегка поклонился, но он не ответил.

Я сел в углу. Я был зол на себя за этот поклон и собрался с силами, чтобы проявить к нему самое утончённое равнодушие. Он нисколько не постарел с тех пор, как я его видел, но одет он был совершенно иначе. В первый раз он был одет красиво, почти элегантно, теперь на нём был обыкновенный светлый грубый дорожный костюм. Его кожаный чемодан стоял перед ним на противоположном сиденье.

Раздался звонок, и поезд тронулся.

Я уселся поудобнее и протянул ноги на сиденье. Так я просидел, может быть, с четверть часа. Я делал вид, что не замечаю своего спутника. Он, казалось, сидел погружённый в размышления.

Вдруг он вынимает из кармана клеенчатую сумку, что-то вроде футляра, похожего на сумку с перевязочным материалом, открывает эту сумку, вынимает оттуда какие-то заржавленные инструменты и начинает их рассматривать, один за другим. Это были какие-то странные изогнутые предметы, одни плоские, другие круглые, тонкие и толстые вперемежку. Я ясно видел, что это был набор отмычек. Он и сам не скрывал, что это такое, напротив, он вертел эти железки в руках, поворачивая их так, как будто он ввинчивает их в замок; он пробовал также отпереть свой собственный чемодан с помощью некоторых из них. Казалось, он нарочно хотел показать мне, для чего служат эти крючки. Я сидел и смотрел на всё это.

«Берегись, — подумал я про себя, — он совершенно открыто насмехается над тобой; за этим что-то скрывается, он хочет вызвать тебя на что-то!»

Прошло несколько минут. Тогда он вытаскивает из кармана маленький блестящий напильник и принимается чистить им отмычки прямо у меня на глазах. И каждый раз, когда отчистит одну из них до блеска, он кладёт её на сиденье подле себя. Заметьте теперь, как я сидел: протянув ноги на его сиденье, так что мои башмаки почти касались его одежды. Он сидит по-прежнему и чистит.

Потом он равнодушно и словно в задумчивости кладёт только что отчищенную отмычку мне на ноги и принимается за новую. Этот человек укладывает на меня свои отмычки, а я сижу и смотрю на это. Я не двигался и ждал, чтобы он сделал это ещё раз. И действительно, он положил ещё одну и ещё одну отмычку мне на ноги, по мере того как он кончал их чистить; он обращался со мной, как с подушкой, как с частью сиденья. В конце концов, на моих ногах лежало в ряд четыре или шесть этих изогнутых вещиц.

Тогда я встал, не резко, но как раз достаточно быстро для того, чтобы стряхнуть их все на пол так, чтобы он не мог этому помешать. У меня была лишь одна мысль: отплатить ему за его глубокое презрение.

Он ничего не сказал, когда отмычки упали на пол, он молча поднял их одну за другой.

В это время вошёл кондуктор. Я с изумлением увидел, что мой спутник и теперь не подумал спрятать свои вещи; всё время, пока кондуктор был в купе, он держал их на виду и, только когда тот ушёл, спрятал сумку со всём её содержимым обратно в карман. Казалось, он прямо ждал случая, чтобы хорошенько выставить напоказ свои опасные инструменты.

Затем мы едем ещё около получаса, проезжаем станции, останавливаемся, едем дальше — мой спутник всё сидит молча. Я нарочно вёл себя так, как будто был один в купе: опять протянул ноги на сиденье, громко зевал и время от времени напевал, — всё это для того, чтобы показать ему моё совершеннейшее безразличие; но он, казалось, ничего не замечал. Я закурил сигару и бросил горящую спичку ему на руку, я бросил её в его сторону так небрежно, как будто в том углу решительно никого не было, и видел, что попал ему на руку; но он лишь чуть шевельнул ртом, он слегка скривил губы, точно хотел усмехнуться, и остался спокойно сидеть.

Когда мы проехали так ещё некоторое время, он вдруг выглянул в окно, как будто узнал эту местность, быстро поднялся и схватился за ручку своего чемодана; так он простоял несколько минут, пока поезд не остановился на маленькой станции. Тут он кланяется иронически глубоко, необыкновенно глубоко, не глядя на меня, и, не говоря ни слова, пятится на шаг или два, снова кланяется, широко улыбаясь, поворачивается и выходит из вагона. Он тотчас нашёл носильщика для своего багажа и ушёл.

В продолжение всей поездки он ни разу не заговорил со мной и не посмотрел мне в лицо.

И снова прошло несколько лет, три года, и я опять встретил его — в потайном месте на одной из боковых улочек Нью-Йорка, в игорном притоне.

Я пришёл туда раньше его, я сидел у рулетки, когда он вошёл. Когда слуга подошёл взять у него шляпу и пальто, он отрицательно покачал головой; но вскоре он всё же снял шляпу и держал её в руке. Он направился прямо к столу с рулеткой.

Ему дали место, и он тотчас же начал играть; мне казалось, что он следит за моими ставками с большим интересом, чем за своими. Я всё время проигрывал, я ставил на чёрное и на двойной номер, только на чёрное и на двойной номер, и проигрывал каждый раз. Может быть, именно это его так интересовало.

Вдруг он через стол говорит мне по-норвежски:

— Разве вы не видите, что вас обманывают?