Читаем Тайна всех онлайн бесплатно

От Сидорова ушла жена. По-хорошему, без скандала, напоследок сварила ему на три дня макарон и сказала: «Жаль мне тебя, Сидоров. Ни рыба ты и ни мясо!» И горько заплакала.

Когда макароны были съедены, Сидоров затосковал. Питаться он привык по расписанию и обязательно диетически, от иной пищи у него заболевал живот. Нежный был Сидоров человек.

Несколько дней он продержался на вареной колбасе. Жир выковыривал, а то, что оставалось, запивал чаем. Вскоре завтраки, обеды и ужины стали ему ненавистны.

В субботу вместо обеда он прилег на диван, собираясь почитать книгу Тура Хейердала об острове Пасхи, но заснул, и приснились ему устрицы в сметане. Он ел их деревянной ложкой из большой глиняной миски, а устрицы брызгались сметаной и пищали, как трехдневные котята.

Доев устриц, Сидоров проснулся. За окном стоял тусклый ноябрьский вечер, в кишках урчало. Он вздохнул и пошел готовить яичницу. Яйца были куплены утром у хромой бабки, торговавшей возле гастронома. «Бери, милок, хорошие яички, деревенские», — засуетилась вокруг Сидорова бабка, стоило ему взглянуть на плетеную корзину, в которой рядком лежали крупные яйца. «В деревенских витаминов больше, чем в инкубаторских», — рассудил Сидоров и купил.

Масла не оказалось, он использовал жир, накануне извлеченный из колбасы. Разогрев сковородку, неловко тюкнул ножом по скорлупе, но ни белок, ни желток не полились. А выскочила, слабо звякнув о плиту, иголка — тонкая, без ушка для нитки, с черным острием. Злой шутник проделал в яйце дырочку, вытряхнул содержимое и загнал внутрь иглу. Следовало пойти и пожаловаться. Но где искать управу на деревенских бабок? К тому же Сидоров совершенно не умел стучать кулаком в присутственных местах.

Затренькал звонок. На лестнице стоял с чемоданом Купоросов, сосед с пятого этажа. По меньшей мере раз в неделю Купоросов ссорился с женой и уезжал на далекие стройки, но дальше вытрезвителя никогда не добирался.

— Завербовался я. На север, на самый крайний, — сказал Купоросов. — Пусть, стерва, одна поживет. Займи на беленькую до возвращения. Можно золотом, можно ценными бумагами, но лучше ассигнациями. Ей-бо, отдам!

Лишних денег у Сидорова не было, но он полез в пиджак, висевший на вешалке. Помнил: Купоросов — мужик крутой, в хулиганстве изобретательный. Однажды, когда Сидоров неосторожно упрекнул Купоросова в пьянстве, тот втащил к нему в квартиру автогенный аппарат и аккуратно срезал перила на балконе. Не давай ему после этого в долг!

— Ишь какая! — заинтересовался Купоросов иглой, которую Сидоров продолжал вертеть в руках. — Подари на память. Опять же, сувенир. Буду на севере, на крайнем, доху подшивать и тебя вспоминать.

«Шут с ней, с иглой!» — подумал Сидоров и вручил ее Купоросову вместе с денежной купюрой. Купоросов воткнул иглу в воротник пальто, сказал:

— Ты мой чемодан, того, постереги. А я на север, значит, поехал.

И зачем-то посмотрел купюру на свет.

Сидоров взметнул легкий, как пушинка, чемодан на антресоли и вернулся на кухню. Жир в сковороде превратился в чадящие угольки. В сердцах он опрокинул сковороду в форточку.

Другие яйца подвоха не содержали. Сидоров заглотил их сырыми. Потом посмотрел по телевизору концерт, посвященный милицейскому празднику, свернулся калачиком и заснул.

Ровно в полночь Сидорова разбудил сильный стук. Дверь прогибалась под ударами, когда он, спросонья перепутав шлепанцы, подошел к глазку. Но лампочка на лестнице перегорела еще позавчера. Сидорову стало страшно.

— Вам кого? — вскрикнул он.

— Тебя! — грубо отвечали из-за двери.

«Телеграмма? Или пьяный кто?» — подумал Сидоров, покрываясь гусиной кожей. Дверь ходила ходуном. С каждым ударом внутри у него скало и обрывалось.

— Приходите утром, — со слабой надеждой сказал он.

— Как бы не так! Отворяй, все равно сломаю!

«В милицию звонить!..» — пронеслось в голове, но тут предсмертно проскрежетал замок, дверь стремительно распахнулась и ударила Сидорова по лбу. Он на миг отключился, а когда очнулся, обнаружил себя сидящим на полу. Перед ним стояли сапоги с загнутыми кверху носками.

Крепкая рука подняла его, встряхнула и поставила на ноги. Она принадлежала бородатому детине в кольчуге и шлеме, смахивающему на статиста из оперы «Князь Игорь». На поясе у детины висела фляга в дерюжной оплетке, на перевязи болтался меч.

«Псих! Такой не пощадит и ничего ему за это не будет!» — взгрустнул Сидоров и с отчаяния, а может быть, желая подороже отдать свою жизнь, сомкнул челюсти на волосатой руке...

На этот раз он приходил в себя значительно дольше. А когда пришел, то увидел, что бандит, наколов на кончик ножа кусок колбасы, внимательно его рассматривает. Стараясь не шуметь, Сидоров перевернулся на живот и по-пластунски пополз к двери.

— Стой, поганец! — гаркнул бандит.

Сидоров вжался в пол, как при артобстреле. Позади раздались тяжелые шаги.

— Не бойся, худа не сделаю. Ко мне ползи.

Бежать смысла не было — все равно догонит, кричать тоже — пока кто услышит да отзовется... А шизик-бандит — вот он, и меч у него, похоже, не бутафорский — наверное, в музее спер.

Псих стоял, почесывая в затылке, и смотрел на Сидорова вроде без злобы, а так - с превосходством и брезгливостью.

— Сказывай, где смерть Кощееву прячешь! — сурово потребовал он.

— Ка-к-кую смерть? —  полязгал зубами Сидоров.

— Не отпирайся. Смерть Кощея на конце иглы, игла в яйце, а яйцо тебе вчера Яга продала. Враз призналась злодейка, когда я ее в печь на лопате заправил.

— Нет у меня иглы, у Купоросова она.

— Ты мне голову не морочь, знать не знаю я Купоросова! У тебя игла, и больше ей быть негде!

— Правду говорю, чем хочешь поклянусь! — Сидоров бухнулся на колени.

— Недосуг мне... — с затаенной угрозой сказал псих.

Сидоров понял: если сей момент он чего-нибудь не выдумает, быть ему изрубленным в кусочки.

— Не спеши, добрый молодец, — забормотал он ни жив ни мертв. — Скоро сказка сказывается, но не скоро дело делается. Не по-людски у нас как-то получается, не по обычаю. Расскажи, кто ты, откуда, а я пока баньку истоплю и на стол накрою. А там и о деле поговорим.

Добрый молодец, он же псих и бандит, приосанился.

— Зовут меня Иваном-царевичем. Ищу я невесту свою Марью — Красоту Ненаглядную. Унес ее Кощей Бессмертный за тридевять земель в полночное царство. Ты владеешь смертью Кощеевой — отдавай иглу!

— Э-э-э... Так просто я тебе иглу не отдам, — пошел ва-банк Сидоров.

— Попробуй не отдай, — сказал царевич и загремел, вытаскивая меч из ножен.

Стало совсем паршиво.

— Погоди, Иван! — возопил Сидоров. — Не губи меня! Так дела не делаются!

— Делаются, делаются... — мрачно произнес царевич, нависая на ним.

— Давай полюбовно, — хриплым голосом сказал Сидоров. — Ты у меня год в работниках послужишь, а я тебе взаимо... взаимообразно иглу в качестве платы. Без обмана!

— В работники?! Я — в работники?!.

— Не ты первый, не ты последний, — героически пролепетал Сидоров. — Иван — крестьянский сын служил, Иван купеческий...

— Так это ж чьи сыны были? А я — царский! Царевич я!

— Василий-царевич служил! — продолжил от страха находчивый Сидоров.

— Васька-то? — менее уверенно переспросил псих. — У его родителя царство в пол-лаптя будет, не более. Курам на смех.

— Какой-никакой, а тоже царевич. В общем, как хочешь; либо согласно обычаю в работники, либо смерти Кощеевой тебе не видать.

Душа Сидорова зажмурилась и бросилась в пятки.

— По обычаю оно, конечно... — вдруг, как и полагается в сказках, согласился царевич. — Ладно! Топи баньку, корми, пои меня, а там все обговорим. Да прикройся, негоже так.

Сидоров смутился: одежд на нем было — трусы да шлепанцы. Торопливо он натянул физкультурные штаны с пузырями на коленях и поспешил в ванную.

Вода шла только горячая. Под пристальным взглядом царевича Сидоров наполнил ванну.

— Хреновата банька, — заметил псих, раздеваясь и распространяя запах давно немытого тела. — Веник у тебя березовый али как?

— Уж какая есть, — виновато развел руками Сидоров. — А веники кончились. Но могу спинку рукавичкой поролоновой потереть.

По-доброму как-то вышло, почти по-семейному. Псих-царевич плескался, крутил краны, интересовался, где находится печь и кто подкладывает дрова. Короче, нес всякую дребедень, вполне извинительную, учитывая его душевное состояние. Человеком он оказался невредным, и Сидоров мылил мочалку уже без особого страха. «Ну, грубоват, воспитания должного, наверное, не получил, — размышлял он. — Ну, пунктик у него... Так у кого не бывает?..»

Отмывшись, Иван без церемоний уселся за стол. Угощение получилось небогатое: батон, минтай в томате и колбаса, зияющая дырками подобно швейцарскому сыру. Поколебавшись, Сидоров извлек из серванта бутылку армянского трехзвездочного, подарок тестя из старых запасов, и вазочку с конфетами « Тузик»

Коньяк Иван одобрил, закусил минтаем и загрустил. Пришлось Сидорову выслушать длинную историю про вероломство Кощея и не состоявшуюся женитьбу. Излагал псих складно: не знай Сидоров наверняка, что никакой он не царевич, то несомненно поверил бы. Но все равно — посочувствовал он Ивану. Переживал тот искренне, по-настоящему. Повеяло на Сидорова романтикой, захотелось ему тоже полюбить кого-нибудь, пусть до умопомрачения, пусть даже окончательно с катушек слететь, но зато воспарить, проникнуться этаким сладостным чувством. Жена тут, понятно, в расчет не шла.

— Завидую тебе, Ваня, — сказал Сидоров, когда бутылка показала дно. — Какое счастье любить! Хочешь, вместе твою Марью пойдем выручать?

— Ты лучше иглу отдай, — печально ответил Иван.

— Нельзя, — сочувственно вздохнул Сидоров. — Сам знаешь, без службы не полагается. Порядок такой... Кроме того, нет у меня иглы.

— Будет врать-то! — поморщился царевич. — Сказывай, какую службу служить, коли порядок такой.

И застал Сидорова врасплох. «Раскис, кисейная барышня... — обозвал себя Сидоров. — Что бы придумать такое? Даст Бог, выпровожу».

В ожидании задания Иван допил коньяк, заел «Тузиком». Сидоров окинул взглядом скудный стол.

— А знаешь, — сказал он, — добудь-ка мне первым делом скатерть-самобранку.

На большее фантазии не хватило.

— Скатерку? — встрепенулся царевич. — Это мы мигом. Не служба это, а службишка!

«Продешевил! — огорчился Сидоров, но одернул себя: — Вовсе рехнулся... С кем поведешься!..»

— Идти надо, Ваня, тебе, пока ночь на дворе.

— Чего мне света бояться?

— Слуги Кощеевы всюду рыщут. Не будь храбрым по-глупому, будь умным по-храброму, — замысловато выразился Сидоров.

— Твоя правда, — согласился псих-бандит-царевич. Он перепоясался, проверил с помощью выдранного из бороды волоска, не затупился ли меч. У двери обернулся. —  Жди меня через три дня и три ночи.

Выйдя из подъезда, он пересек улицу напротив гастронома, поглазел на неоновых трех поросят на витрине, обогнул гастроном и одним махом перескочил через забор на его задний двор.

Обнаженная толстушка-луна бесстыдно выставилась в предрассветном небе. Мошкарой вокруг нее вились звезды. С земли с ними перемигивалась, поблескивая из ящиков, стеклянная тара. Иван миновал груду картонных коробок и подошел к бочке из-под соленых огурцов. На дне бочки тонким ноябрьским ледком застыло небесное отражение. Стояла такая тишина, что слышалось, как в соседнем квартале зажигают спички. Иван присел на край бочки и соскользнул в нее. Хрустнул лед.

Бочка, как была, так и осталась пустой. Иван как сквозь дно провалился.

Сидоров съел две таблетки элениума и забрался под одеяло. Засыпал тяжело: мерещились звуки на лестнице. А когда заснул, то увидел сон, будто выиграл в лотерею рог изобилия. До поры до времени рог исправно снабжал его всем необходимым, но потом вылез из широкого раструба Кощей со свитой, у которой зубы наружу и когти, как клещи. «Отдай иглу!» — завопил Кощей голосом тестя Егора Нилыча. Какая-то ушастая нежить подпрыгнула и впилась Сидорову скрюченными пальцами в пипку носа. В ужасе он оттолкнул ее, нежить вякнула по-кошачьи, и Сидоров проснулся.

В комнате, залитой неверным утренним светом, метался в поисках выхода соседский кот Вельзевул. Сидоров выдворил кота, оторвал в туалете задвижку и приспособил ее на входную дверь. Он так обалдел от тяжких ночных перипетий, что после ухода Ивана улегся, оставив квартиру открытой всем нашествиям.

В голове была совершеннейшая каша. Дурацкие сны и не менее дурацкая явь спеклись в единое целое, и не представлялось возможным точно определить, что было, а чего вовсе не было. Сидоров поплескался под краном, доел остатки минтая, вздохнул и приступил к работе.

Трудился он в художественном кооперативе «Теремок» надомником — резал из дерева ковши и ложки. Попал туда милостью Егора Нилыча, большого специалиста по части творчества с производственным уклоном. «Задатки у тебя, Пендрик, есть, — ободрял тесть Сидорова. — Научишься работать руками, глядишь, и голова заработает. Так что дерзай, Пендрик!» Почему Егор Нилыч называл его Пендриком — неизвестно.

Сидоров засунул филологический диплом в старые бумаги и с рвением взялся за художественный промысел. Он дерзал, но ложки из-под его резца выходили некондиционные, словно специально предназначались для желающих похудеть. Квартира погрязла в стружках. Раньше убирала жена, теперь приходилось самому. Сидоров боролся со стружками, как Лаокоон со змеями, но они все равно проникали всюду, а на мебель ложилась противная деревянная пыль.

В «Теремке» Сидорова терпели благодаря тестю. Мужик Егор Нилыч был хваткий, из тех, что рождаются руководителями. Обществу он отдавал по способностям, а получал от него, соответственно, по потребностям. Последнее так понравилось Сидорову, что подвигло его сделать предложение своей сокурснице Нюре, которая по счастливому совпадению обстоятельств оказалась дочерью Егора Нилыча. Нюра была некрасива, как пьяная драка, но зато с приданым.

Правда, с приданым вышла заминка. Когда Сидорова окольцевали, Егор Нилыч вдруг заявил, что зятю прежде, чем претендовать на чужие щедроты, следует хоть как-то себя проявить. Это был удар ниже пояса, но Сидоров собрал волю в кулак, возмущения не выказал и стал себя проявлять изо всех сил. Егор Нилыч спуску ему не давал, но и с результатами не торопил. Понимал: ходить бы Нюре до второго пришествия в девках, если бы не Сидоров. Однако иллюзий по поводу зятя не питал.

Невезучий был Сидоров человек, профессиональный, можно сказать, неудачник. Не везло ему всегда, везде и во всем. Родился он семимесячным и к тому же 29 февраля.

Отец его, автобусный контролер Филипп Сидоров, достойно отметил появление на свет наследника, утром по ошибке опохмелился клопомором и в одночасье помер. Только и сказал последнюю волю, чтобы сына нарекли Александром, сиречь защитником. Так еще не научившийся пачкать пеленки Сидоров стал полным тезкой великого полководца Македонского.