Читаем Тайна Великих Братьев онлайн бесплатно

До чего же страшно в ночном лесу!

Будто чудовища сказочные, стоят ели, пялят на тебя глаза, не живые — человечьи, а чёрные чугунные очи. А сосны-то, сосны! Великанами встали, бороды спутанные опустили на груди в древних кольчугах, дремлют настороженно. Вот-вот тебя за волосы схватят, поднимут к самому небу, прошипят в лицо:

— Зачем, несмышлёныш, в царство наше пожаловал?!

Страшно! Страшно, а идти надо, к полянке Четыре Сердца, к сосне Кровавая Клятва, к дуплу, где ждёт тебя Приказ Великих Братьев.

Идёт мальчишка, маленький, коренастый, спотыкается. Русые мягкие волосы то и дело на чёрные глаза падают, видеть мешают. Сердце стучит так, что всем вокруг, небось, слышно.

Скорее до полянки добраться бы! Муторно.

И чего ноги заплетаются? Кинжал и Маска спешить велят. Надо спешить.

Шёл, шёл Сашок по тропинке, вдруг загремел лес, захохотал:

— Ох-кха-кха-кха-кха! Ух-кха-кха-кха-кха!

У Сашка сердце в пятки провалилось и стучит, колотится в пятках, будто норовит выскочить наружу и умчаться в избу, где тихонько горит светлячок керосиновый, где бормочет во сне и военные приказы отдаёт дедушка Терентий, где дружно похрапывают отец с матерью, старшие братья и сестры.

Прижался Сашок к дереву, не дышит.

— Чего смеёшься, идол?!

А «идол» крыльями прошелестел, да и был таков — нету его.

«Никак, сыч? Ох, боязно!».

Вот и полянка Четыре Сердца. Свет луны, как снятое молоко, на траве расплёскан, ни одна веточка на сосне под названием Кровавая Клятва не дрогнет. Может, и не на земле это вовсе? Может, унесла Сашка нечистая сила за тридевять земель, в царство Кощея бессмертного?

А чей-то голос в уши шепчет:

— Иди, Великий Брат, и возьми Приказ Братьев твоих. Возьми и выполни его.

Подошёл Сашок к сосне, руку в дупло запустил. Вот он — Приказ!

Только хотел бумажку прочесть, кинулась на Сашка нечистая сила, от земли оторвала, к самому лицу своему бородатому придвинула:

— Ты чего, щенок, делаешь тут?!

Сжал зубы Сашок, глаза зажмурил, в кулаке Приказ смял: «Режь — ничего не скажу!».

— В лес, говорю, зачем ушёл, дурачина этакий?!

Приоткрыл один глаз Сашок, посмотрел:

«Господи, никак батя? Он! Выследил!».

— Марш домой, бродяга беспутный! В избе скажешь!

При отце идти по лесу даже весело. Ни чудовищ никаких, ни богатырей, ни силы нечистой. Стоят деревья чёрные. А какими же им быть в полночь-то? И верно: у страха глаза, что плошки, а не видят ни крошки!

Вошли в избу. Дед Терентий на печи сидит, молча на внука взглядывает, мать заплаканные глаза вытирает, братья и сестры шушукаются.

— Вот привёл Соловья-разбойника, — говорит отец. — Сказывай матери, зачем в лес ходил?

Стоит Сашок, молчит, в пол смотрит. Приказ Великих Братьев ещё по дороге за щёку спрятал. Не потеряет. И молчать будет: не больно-то разговоришься, коли рот забит.

— Так не скажешь? Сиди тогда всю ночь в сарае!

Мать за Сашка заступиться хотела, отец только прикрикнул:

— Не мешайся, Настя! Это наше — мужское дело.

Запер отец Сашка в сарае, здоровенным замком дверь прищёлкнул, ушёл.

Сидел Сашок, сидел даже холодно стало. Промяться бы маленько надо.

Крыша в сарае соломенная, дыр много: проплешинки лунные на земляном полу высвечены.

Достал Сашок из-за щеки бумажку мокрую, развернул осторожно, подставил под жидкий свет. Цел Приказ! Все буквы видно. Не зря уговор был — простым карандашом Приказы писать.

На листе Маска нарисована и Кинжал рядом — знак Великих Братьев.

На бумажке написано:

Чуть не заплакал со зла Сашок: как Приказ выполнишь, когда замок пудовый на двери висит? Не выполнить нельзя — Клятву нарушишь. А за это — позор и презрение до гробовой доски, как о том уговор был.

Ходит Сашок по сараю, слёзы на глазах утирает, что сделать — не придумает.

А в это время на крыше — шур-шур: ползёт кто-то. Вот одна дырка в соломе сразу чёрной сделалась: лёг кто-то и на него, Сашка, глядит.

Брат Кирька, наверное. Он всегда Сашка жалеет.

А кто-то сверху шепчет:

— Это ты, Великий Брат Шурка? Отзовись. Не бойся. Это я — Великий Брат Ванька Косой. И остальные Братья тут же, у сарая дожидаются.

Обрадовался Сашок:

— Братья вы мои Великие, дорогие, выручайте меня!

— Затем и пришли, — отвечает Иван Косой. — Потерпи малость, сейчас тебя из темницы вытащим!

В один момент разобрал Ванька Косой солому в крыше, здоровенную дыру сделал, шепчет Великим Братьям:

— Сейчас я вам верёвку кину, тяните за неё!

Один конец Сашку спустил, другой — бросил Братьям.

— Привязывайся, Шурка! Тащить будем.

На воле очистили Великие Братья Сашка от соломы, говорят:

— Ну, теперь пошли Гнилую Грушу бить!

Сашок даже засопел от возмущения:

— Мне Приказ, я и бить буду! А вчетвером одного — неинтересно.

— Молодец, Шурка! — похвалил Лёшка. — Мы — за справедливость, а не просто так. Иди и исполни благородный Приказ.

И растворились, исчезли мальчишки в темноте полночной, за избами сонными.

Идёт Сашок к Генькиной избе. И чем ближе подходит, тем тяжелей ноги. Страшно! Генька — вон он какой здоровый, на целых четыре года старше, кулачищи железные! А что сделаешь? Приказ!

Дошёл Сашок до Генькиной избы, оглянулся кругом — никого.

Тихонько в окно постучал.

Молчат.

Ещё постучал.

Чей-то нос к стеклу оконному прилип.

«Он — Генька!».

Сашок знаками показал: выйди!

Минуты две прошло, вышел Гнилая Груша на крыльцо, зевнул широко, на Сашка уставился:

— Ну, чего тебе в этакое-то время приспичило?

У Геньки и впрямь такая рожа, что на себя непохожа. Снизу, у подбородка — широкая, а к макушке — узкая, и нос, вроде, не тем концом пришит. По лицу будто дробью проехались, — не то оспа была, не то ещё что.

— Чего надо, говорю?

Подошёл Сашок к Гнилой Груше ближе, спросил:

— Ты зачем, Генька, к бабке Звягушкиной в огород лазил, огурцы воровал, рассаду капустную потоптал?

Посмотрел Генька в удивлении на Сашка. Глаза сузил, спросил с присвистом:

— Ты говори, зачем будил? Вопросы себе оставь!

— Так вот, — не отвечая, сказал Сашок, — постановили Великие Братья тебе за это морду набить.

И не успел ещё кулаки вперёд Гнилая Груша выставить, как подскочил Сашок петушком к нему. Левой рукой за ворот схватил, а правой снизу вверх — бац Геньку по носу, ещё — бац, ещё и ещё! Да вдобавок под глаз фонарь поставил.

Дернул плечом Гнилая Груша, сбросил Сашка с себя, к земле прижал:

— Сейчас ты у меня свиным голосом запоёшь, прыщик!

— Теперь бей! — хрипит Сашок. — Приказ-то я выполнил!

Только вдруг метнулся Генька от Сашка, в один прыжок на крыльце очутился и дверь за собой прихлопнул.

«Что такое?».

А вот что такое: стоят возле Сашка три Великих Брата. Ванька Косой языком прищелкнул:

— Ну и здорово ты его, Сашок, отутюжил. Будет теперь у Гнилой Груши нос картошкой.

А Лёшка сказал:

— Спасибо тебе, Великий Брат, за службу Братскую. Встань и идём с нами.

Мишка, тот прежде, чем уходить, поклонился окну Генькиному:

— Спокойной ночи, спать до полночи, вытаращив очи!

Мало показалось, добавил:

— Чирей в ухо, камень в брюхо!

Идёт Сашок и чувствует: не то он ростом выше стал, не то кусты ночью короче становятся.

Дошли до избы Сашка, Лёшка сказал:

— Сядем, Великие Братья, зажжём трубки мира и станем Главный Совет держать.

Сели все в кружок возле сарая, трубки из камышинок и пустых чурочек травой набили. Сидят, дымком попыхивают, совещаются.

— Теперь твоя храбрость совсем видна, Великий Брат Смолин, — важно сказал Лёшка. — Шли мы, правда, за тобой следом и не дали б Геньке тебя лупить, так ведь не знал ты этого. От всего Племени — поклон тебе, Великий Брат.

Все поклонились, не поднимаясь с места.

— Ещё какие вопросы будут? — спросил Ванька Косой.

— Я так думаю, — сказал Мишка, — Кинжал и Маску на воротах Великих Братьев будем рисовать, когда какой Приказ надо выполнить. Это пускай так и остаётся. А сам Приказ прятать надо где поближе: больно далеко до полянки Четыре Сердца по ночам ходить. Сашок-то маленький. Страшно, небось.

— Это скучно, если ближе, — говорит Лёшка, — никакой тайны нету и никакого испытания смелости.

Сашок тоже возразил Мишке:

— Мы Кровавую Клятву на полянке у сосны давали. Нельзя Клятву нарушать.

— Мне-то что! — смутился Мишка. — Я за Сашка говорил, не за себя…

Стали дальше Главный Совет держать. Так решили: если Гнилая Груша побьёт Сашка, тогда уж всем Великим Братьям можно Геньку лупить. И ещё решили: Лёшкину собаку Стрелку и голубей Сашка принять в Великое Племя и обучить делу. И ещё самое последнее решили: с сего дня книги вместе читать. Митрич говорил: есть такие книги — про Робинзона Крузо, про Гулливера и про Всадника без головы. Вот только достать надо их.

— Ну, всё, Великие Братья? — спросил Лёшка. — Тогда давайте закрывать Главный Совет.

Подсадили ребята Сашка на крышу сарая, верёвкой привязали, спустили вниз и дыру в крыше соломой заложили.

— Будь жив и здоров, Сашок. Дожидайся утра!

В полдень на Лёшкиных воротах появился знак: углём нарисованы Кинжал и Маска. Ночью пробрался Лёшка на полянку Четыре Сердца, а утром мать хватилась — нет сына. Всех соседей обегала — никто не видал.

Ни к обеду домой не вернулся Лёшка, ни к вечеру. Мать — в слёзы. Один у неё Лёшка: муж с гражданской войны не пришёл, два старших сына в голодный год померли. Одна надежда была — он, Алексей.

Всю ночь не спала Дарья, плакала. Под самое утро задремала — тихий стук в окно разбудил. Кинулась на улицу: никого. Только на крыльце — пакет из газетной бумаги. Отнесла сельсоветскому писарю:

— Прочти, Митрич. Неграмотная я.

Разорвал писарь пакет, осмотрел бумажку внутри, сказал:

— Нарисованы тут, Дарья, Кинжал и Маска. И тебе — письмо. А в письме сказано: с Лёшкой ничего худого не случится. Скоро домой вернётся. И подпись на бумаге — «В. Б.».

И ещё добавил от себя писарь:

— Я так думаю: нечего тебе реветь, играют мальчишки. Кто в их годы не играл-то? Так что не убивайся.

Легко сказать — не убивайся! Последний сын у Дарьи!.. А «последний сын» в это время по базару городскому толчётся, к старьёвщикам присматривается.

Вид у Лёшки гордый, независимый. Оттого независимый, что исполнил в точности Приказ Великих Братьев: взял в потайном месте два куска сала, мешочек с пшеном и тридцать шесть копеек деньгами — всё, что Братья собрали, — и к чугунке подался. На сало или на медяки не очень-то уедешь в пассажирском поезде. Пришлось в теплушке семьдесят вёрст барабанить.

Приехал под вечер. На ночь в садишке каком-то устроился. Переночевал.

Теперь главное осталось: Робинзона Крузо добыть, Гулливера или Всадника без головы. Про них сельсоветский писарь Митрич занятно рассказывал.

Ходил Лёшка по базару, ходил — ни Робинзона, ни Гулливера нету. Шубу можно купить или скатерть богатую. А книжки всё тощие, неинтересные, половина — про божеские дела. Скучища!

Подкатился к Лёшке мальчонка какой-то чумазый, в пиджаке до колен. Посмотрел на сухого высокого парнишку — русые волосы в кружок подстрижены — усмехнулся:

— Здорово, деревня! Торг — яма: стой прямо, берегись, не ввались, упадёшь — пропадёшь. Зачем пожаловал?

Лёшка объяснил.

— Пойдём, — говорит мальчонка, — знаю я одного деда-бородеда. Мировой старикан. Выручит.

Пошёл Лёшка с новым товарищем. Не в деревне. Не близкий путь — по улочкам да переулочкам.

Наконец, пришли к старичку одному. Лицо у старичка смирное, очки в железных обручишках на лбу покоятся.

— Нет ли у вас, дедушка, книжки какой подходящей?

— Какая же тебе книжка, внучек, требуется?

Сказал Лёшка.

— Ах ты, господи боже мой! — сокрушается старичок. — Были у меня такие книжки. От сына-учителя остались. Да погнили, наверное, все в подвале. Сырой подвал-то. Лёшка за старичка уцепился:

— Пойдёмте, дедушка, посмотрим, может, и не сгнили. Я вам за них сала дам, пшена и деньгами тридцать шесть копеек.

Старичок даже руками замахал:

— Да что ты, внучек?! За такое добро целую библиотеку купить можно. Не возьму я у тебя ничего, а сала ломтик, так уж и быть, отрежу.

Пошли в подвал. Копались, копались в нём — тьмища, хоть глаз выколи. Сыростью пахнет, кислостью какой-то — спички даже гаснут.

Плюнул старичок и говорит:

— Пойдём ко мне на квартиру, я тебе лампу дам. Бери любую книгу, хоть все уноси. Не жалко. Гниль одна.

Взял лампу Лёшка, сало и пшено тихонько под кровать старичку подсунул и — бегом в подвал. Мальчонка прощаться стал:

— Будь здоров, браток. На чугунке увидимся. Дела у меня.

Осветил лампой подземелье Лёшка и даже ахнул от радости: весь подвал книгами завален. Слиплись они, расползлись многие, отсырели. Но ведь просушить их можно!

Стал книги разбирать. Вот какая-то Лидия Чарская пишет. О князьях и княгинях. В сторонку её.

А вот про пещеру какую-то. Это подходяще. Небось, про тайный клад.

Только взялся за книжку, а она поползла. Ах ты, беда какая!

Поднял ещё одну и глазам не поверил: «Робинзон Крузо»! Та самая, какая в Приказе значится!

Приподнял её осторожно, а в ней, считай, пуд весу: промокла насквозь. Обложка из красивого картона еле держится.

«Ничего, подсушим, подклеим — сгодится в дело».

Весь подвал перерыл Лёшка — ни Гулливера, ни Всадника без головы не нашёл. Взял ещё с собой «Дубровского» — сочинение Александра Пушкина, книжку Михаила Лермонтова с картинками, а потом стал выбирать книги покрасивее, те, что лучше уцелели.

Вышел мальчишка из подвала, рогожный куль с книгами на спину взвалил — ноги подгибаются.

Как с таким грузом в вагон пробьёшься?

Пришёл на станцию: не пускают. Что ты скажешь!

Совсем было заскучал Лёшка, да откуда ни возьмись — мальчонка чумазый.

— Не горюй, деревня! Придумаем что-нибудь!

Сует Лёшка на радостях парнишке тридцать шесть копеек:

— Поешь потом. Голоден, небось.

Усмехнулся мальчуган:

— Оставь себе, сгодятся. Понравился ты мне, варнак.

Взвалил Лёшка свой тюк на спину, пошёл за мальчонкой.

Долго шли, Лёшка совсем из сил выбился.

Наконец, парнишечка говорит:

— Лезь в дыру.

И отодвигает доску в заборе.

Прошли ребята на станцию, остановились возле вагонов. Городской объясняет:

— Ты здесь обожди, а я мигом узнаю, какой состав куда направляется.

И верно: явился через пяток минут, шепчет:

— Лезь вон в тот вагон. Он как раз до места тебя дотащит.

Трясётся Лёшка в теплушке, душа поёт:

«Выполнил Приказ!».

Часа два прошло, отодвинул Лёшка тяжёлую дверь на колесиках, смотрит: «Как бы станцию свою не проворонить!».

Ещё издали узнал её, станцию свою. Приготовил тючок, дверь пошире открыл.

Засвистел паровоз: «Сходи, дескать, Лёшка, довёз я тебя к Братьям Великим!».

Только не останавливаются что-то вагоны. Почему? Станция же!

Промчался поезд, мелькнула родная станция и улетела, скрылась. И сразу почувствовал Лёшка, что давно не ел, что мамка, наверное, плачет дома, что ходят насупленные Великие Братья, его, Лёшку, ожидают.

Вот промашка какая получается!

Всё же встал скоро поезд верстах в шести от Лёшкиной станции.