Читаем Тайна трех подруг онлайн бесплатно

— Ма-ма! Ма-ма! — хрипло и глухо звала в ночи старшая сестра.

Младшая, проснувшись от этого зова-стона, не решаясь ступить на пол и преодолеть тот метр, что отделял их кровати, жалась к мягкой спинке изголовья и испуганно причитала:

— Женька, проснись! Ты чего, а? Жень-ка-а!..

Наконец старшая сестра вздрогнула всем телом, словно стряхнув с себя пелену страшного сна, и открыла глаза.

— Ты чего? — тихонько прошептала Светлана. — Мама приснилась, да?

— Ты знаешь, даже не приснилась… Я будто почувствовала ее. Вроде тут прямо стояла. — Евгения приподнялась и указала рукой на коврик между кроватями. И тут же застонала: — Ой, как руки затекли…

— Оттого тебя кошмары и мучают. Всегда так бывает, когда руки за голову заложишь. Надо просто лечь как-нибудь по-другому и постараться снова заснуть. — Света старалась говорить спокойно и рассудительно, но голос ее предательски дрожал, выдавая страх и отчаяние. Ей совсем не хотелось, чтобы сестра тотчас же заснула и оставила ее одну в темноте этой тревожной ночи. — А она не приглашала тебя пойти с ней?

— Нет, просто стояла и смотрела.

— Это хорошо, что не звала. А то знаешь, есть такая примета… Ну, ты знаешь… Зря мы все-таки не забрали маму домой. Как-то не по-людски получилось. Наверное, она обиделась.

— Не начинай опять. Сама же прекрасно понимаешь, что нам вдвоем было не справиться. Кто бы нам гроб затащил на шестой этаж, а потом снес вниз по лестнице!

Света только сейчас догадалась дернуть за металлический шнурок «ракушки», и комната озарилась розовато-сиреневым светом, вмиг расставившим предметы на свои места и изменившим их очертания. Теперь все вокруг выглядело уже не расплывчатым и загадочным, а родным и знакомым. И брошенный на спинку кресла махровый халат с узкими длинными рукавами не казался больше съежившейся женской фигуркой, и приоткрытая дверца платяного шкафа стала снова просто полированной доской, а не черной крышкой гроба.

Света спрыгнула с кровати и, только приподняв край Женькиного покрывала, робко спросила:

— Можно я к тебе? — словно боялась, что ей откажут в праве прижаться к единственному оставшемуся у нее в этом мире родному человечку. Не дожидаясь ответа, юркнула в постель и уткнулась холодным и мокрым, как у здорового котенка, носом в теплое и гладкое плечо сестры. — Совсем мы с тобой теперь одни-одинешеньки.

— Мы вдвоем, — возразила Евгения, — а вдвоем уже не так страшно. Спи, зайчонок, не бойся, проживем. — Она повернулась на бок, обняла худенькое тело сестренки, посмотрела в сторону светильника и решила, что лучше его до утра не выключать.

Три дня назад их было трое. А сегодня маму они похоронили. Прямо из больничного морга отвезли на кладбище и там простились с ней, всего лишь несколько минут постояв у обитого бордовым бархатом гроба, пока его не накрыли крышкой и не принялись торопливо заколачивать, чтобы потом так же быстро засыпать влажной землей. И присутствовали при этом окончательном прощании только чужие им люди: водитель нанятой машины, двое мужиков, вырывших могилу, одна мамина сослуживица да соседка баба Клава.

Последняя руководила и похоронами, и поминками. Если только можно было назвать поминками скромный обед, на который собрались лишь семь особ женского пола и самого разного возраста: сами сестры, их подруги Наташа и Алина, мамина коллега Вероника, соседка баба Клава, ее дочь Нина и внучка Настя.

Нина готовила еду в квартире Смирновых и удивилась, что с кладбища они вернулись так быстро: она и на стол накрыть не успела. Рисовую кутью с медом и изюмом, салаты и нарезки, пирожки, испеченные накануне бабой Клавой, расставляли в зале на столе все вместе, обмениваясь тихими просьбами и советами. А потом опять-таки скоренько женщины и девочки, без скидок на возраст, выпили по три рюмки жесткой водки, произнесли несколько прощально-поминальных слов в адрес ушедшей и скупо-утешительных — ее дочкам. И чужие разошлись.

Действительно, все произошло как-то скоропалительно и скомканно: и похороны, и поминки. Наверное, трагическая гибель молодой женщины, после которой полными сиротами остались две дочки, должна быть обставлена более торжественно. По крайней мере, им так казалось.

В суете и беготне по инстанциям, в страхе сделать что-то не так, как полагается в таких случаях, в растерянности от горя и собственной беспомощности, девочки не успели еще толком осознать, что же произошло. Они и поплакать-то как следует не имели возможности. И только когда все разом ушли и сестры Смирновы, закрыв дверь, остались наедине со своей бедой, они наревелись до полной невменяемости и заснули, разморенные водкой и слезами. Пробуждение было тяжким. И не только ночное.

Утром Евгения проснулась от шума льющейся воды. Свет в комнате уже не горел, а сестры рядом не было. Женька отвернулась к стене и, завернувшись в покрывало, как в кокон, бессмысленно уставилась в переплетение красных и синих линий коврового узора. Ей не хотелось вступать в новый день. Она не знала, с чего его начинать.

— Вставай, лентяйка, нельзя залеживаться в постели, а то малокровие разовьется. Тем, кто встанет спозаранку, бог подарит по баранке, — певучим голоском произнесла Светлана. — Завтракать идем!.. Или вам, госпожа, кофе прямо в постель?

Дремлющая девушка перевернулась на другой бок и увидела сестру в кухонном фартуке, надетом поверх бридж и майки. Старшеклассница была уже аккуратно причесана и, похоже, даже слегка подкрашена. Сегодня она играет роль мамы, поняла Женька и проворчала:

— Терпеть ненавижу завтракать.

— Давай-давай! — затормошила Светка сестру. — Я тебе яичничку сварганила. Вставай скорее, пока она еще тепленькая.

— А чего яичницу-то? — продолжала ворчать полусонная студентка, накидывая халат и шаря по полу ногой в поисках запропастившейся тапочки. — Вчера вон сколько всего осталось.

— То все холодное, а с утра надо тепленького. Пошли-пошли!

Евгения тяжело, как старуха, опустилась на кухонный стул и глотнула горячего кофе из крошечной чашки, из которой так любили пить мама и младшая сестра.

— Ешь, — приказала маленькая хозяюшка и вручила ворчунье вилку.

— Не хочется что-то. — Женя взирала на аппетитную с виду глазунью с явным неудовольствием. — Меня мутит.

— Будет мутить, если по утрам не умываться и не чистить зубы.

— Зубы я всегда чищу после завтрака, а есть сегодня совсем не хочется, — возразила сестра, но, приметив на Светкином лице гримаску обиды и разочарования, взялась-таки за вилку. Испугалась, что та сейчас заревет, а успокаивать не было никаких сил.

— Ешь, ешь, вырастешь большая и красивая, — приговаривала маленькая кухарка, поглощая при этом свою порцию яичницы с видимым удовольствием. — У, растрепуха! — вдруг рассмеялась она и, дотянувшись через стол, взлохматила и без того спутанные локоны сестры.

Евгения чуть отстранилась, побледнела, затем прикрыла рот рукой и стремглав бросилась в ванную. Щелкнула задвижка, и тут же из-за закрытой двери донесся шум льющейся воды и булькающие звуки.

Светка тут же заколотила в дверь ванной.

— Что случилось? Тебе плохо?.. О господи, тебя там рвет, что ли? Открой немедленно! Открывай, или я сейчас выломаю на фиг эту чертову дверь!

— Чего орешь? — Женька распахнула дверь, вытирая раскрасневшееся лицо полотенцем.

— Тебя вырвало, да? У меня получилась такая ужасная яичница? — Светкины глаза были полны сочувствия и огорчения.

А студентка и спортсменка вдруг присела на пластиковый коврик и, уткнувшись лбом в прохладную стенку стиральной машинки, зарыдала:

— Это я, это я во всем виновата! Не надо было ей пока ничего говорить… Она так расстроилась, так переживала!

— Что говорить? Кому говорить? Маме? Что ты ей сказала, а? — допытывалась Светка, пытаясь разобраться в слезных завываниях сестры. — Да что такое, в конце концов!

— Я ей все рассказала! — выла Женька. — Вот она и носилась по городу, себя не помня.

Сестренка резко встряхнула впавшую в истерику девушку за плечи:

— Ты в состоянии что-то толком объяснить, или и дальше будешь орать как оглашенная?

— Я… У меня… Я беременна! — наконец выговорила Евгения, попыталась подняться с пола, опираясь на край ванны, но тут же снова обессилено опустилась на коврик.

— Вот это да! Как же ты… Как же водку-то вчера пила? — Светка посмотрела на сестру как на безнадежно больную и, подхватив ее под мышки, решительно приподняла и поволокла за собой в кухню. Усадила на стул, села напротив, совсем по-матерински подперла кулачками остренький подбородок, и, по-видимому, осознав, что вопрос о выпитых накануне трех рюмках водки в данное время не столь актуален, спросила: — Ну, и же что мы теперь будем делать?

— Ты — не знаю, а я, наверное, рожать. По крайней мере, мама сказала, что ребенка в любом случае надо сохранить. Хотя теперь уже и не знаю, надо ли.

Женька потянулась к пачке с сигаретами, но тут же получила звонкий хлопок по руке.

— И не думай! Беременная женщина называется! Уродов хочешь нарожать?

— Не уродов, а одну маленькую уродку. Такую, как ты. Это будет девочка.

— Откуда ты знаешь? Сделала рентген, да? Уже видно, да?

— Во-первых, в таких случаях делают не рентген, а УЗИ, а во-вторых, я у врача вообще еще не была. А насчет пола я вычислила. Есть такой метод, сто раз проверенный. Берешь дату своего рождения, потом — отца ребенка, рисуешь диаграмму… В общем, у меня девочка получается.

— Но подожди, ты точно уверена? Мало ли что там с циклом… Я читала, что бывает вообще мнимая беременность, до девяти месяцев вынашивают ребенка, которого нет, и даже живот растет… А что тошнит, так, может, яйцо попалось несвежее или от стресса. Меня вон тоже что-то подташнивает. — И в ответ на отрицательное покачивание головой Светка вдруг задалась новым, более важным вопросом: — Кто он?.. А-а-а! Конечно же этот твой: «Добрый вечер! Могу я услышать Евгению Дмитриевну?» Кстати, где он? Он знает?

— Ты имеешь в виду Стаса? — переспросила Женька, хотя и без того было очевидно, о ком идет речь. Уж очень похоже изобразила артистичная сестренка голос однокурсника и передала манеру его общения. — Стас в стройотряде, они там сколотили бригаду на два летних месяца. Ему ничего еще не известно, но это пока не имеет значения.

— Как это не имеет? Мать-героиня ты наша! На что мы жить-то будем?

Этот вопрос был озвучен впервые, хотя и крутился в подсознании сестер все прошедшие трое суток. Так уж устроен человек, что жалеет больше не ушедшего из жизни, а себя самого: как же теперь я-то буду? Ну, и как же они будут? До сих пор материальная сторона жизни девочек не волновала. В силу эгоистичности и безоглядности юности они слишком привыкли к тому, что все необходимое и достаточное для достойной жизни у них имеется, и в общем-то не задумывались, откуда оно берется. И вот настало время, когда поразмыслить о хлебе насущном пришлось.

— Кстати, о грустном. — Женька выдвинула ящик кухонного стола и выгрузила на стол кучку скомканных бумажек и мелочи. — Что мы имеем на балансе?

Деньги в доме хранились в трех местах. В ящике кухонного стола мать оставляла дочкам мелочь на покупку хлеба и проезд, в резной деревянной шкатулке в серванте хранились купюры покрупнее — на жизнь, а в толстый том «Биологии» из цикла «Детская энциклопедия» откладывались доллары на крупные покупки и летний отдых. За этой книгой Евгения и отправилась. В серванте денег уже не было — все ушли на похороны.

— Раз, два, три, — считала Женька, сидя на ковре в самой середине зала и вытаскивая по одной лежавшие между страницами «Биологии» стодолларовые бумажки. — Итого девятьсот долларов, — подвела она итог, не зная, считать ли его утешительным.

— Слушай, нам же вчера Вероника говорила, чтобы мы сегодня после одиннадцати подъехали на мамину работу и получили там, что ей причиталось: зарплата, отпускные, — вспомнила Света и принялась вкладывать купюры обратно между страниц тома.

— А сколько сейчас времени? — Женя поднялась с пола и взглянула на настенные часы. — Ну вот. Как раз и есть «после одиннадцати». Поехали! Пока доберемся, будет полдень.

Окрыленные тем, что надо что-то делать, куда-то ехать и можно отвлечься на время от дома и незримо присутствующего здесь острого ощущения недавней утраты, девочки принялись наскоро одеваться. Они уже были почти готовы к выходу, когда раздался дверной звонок.

— Как вы тут? — спросила соседка. Вижу, собрались уже куда-то. А я на рынок иду, дай, думаю, спрошу, не надо ли вам чего.

— Спасибо, баб Клав, у нас все есть. А мы в мамину фирму собрались. Может, зарплату ее получим.

— Это хорошо, деньги вам теперь понадобятся. Вы, девочки, разузнайте там заодно, какие бумаги надо собрать. Вам же пенсия положена по случаю потери кормильца. Она хоть и невеликая по нынешним временам, а все ж подспорье будет.

— Спасибо, что подсказали, — отвечала Евгения, выходя вслед за соседкой на лестничную клетку и вставляя ключ в замочную скважину.

— И вправду, ведь мне пенсия положена, я же еще несовершеннолетняя, — запрыгала Светка на одной ноге по площадке между квартирами, пытаясь застегнуть вторую босоножку. — А тебе разве положено? Ты уже студентка.

— Узнаем. Пошли, попрыгунчик. — И сестры помчались вниз по лестнице, не дожидаясь лифта.

В офис фирмы, где их мать работала главным экономистом, сестры попали впервые, хотя неоднократно проходили мимо старинного особнячка, отреставрированного по последнему слову современных архитектурных веяний. Секретарь Вероника провела посетительниц в бухгалтерию, где им выплатили что-то около тысячи долларов в рублевом эквиваленте. В отделе кадров они забрали трудовую книжку матери, в ящике ее рабочего стола — оставшиеся там личные вещи. Пообщались с юристом, который посоветовал, какие бумаги нужно собрать Светлане для оформления пособия. Евгения не могла на него рассчитывать, поскольку ей уже исполнилось восемнадцать лет и училась она на коммерческом отделении университета.

Повсюду девушки встречали сочувственные взгляды. И все же любопытства было больше, чем сострадания в тех скорбных масках, которые торопливо натягивали на свои лица сотрудники компании, как только им сообщали, что Евгения и Светлана — дочери погибшей на днях коллеги. Сестер откровенно внимательно разглядывали, словно пытаясь запомнить, с тем чтобы в следующий раз узнать при встрече, хотя девушки видели всех этих людей впервые и продолжение знакомства предполагалось едва ли.