Читаем Тайна на шестерых онлайн бесплатно

ла поздняя весна сорок шестого года…

По ухабистому, давно не чиненному большаку в Одулею, заметно прихрамывая, брел мужчина средних лет. Время от времени он останавливался и, сдвинув со лба выцветшую солдатскую фуражку, смахивал пот. У покосившегося мосточка, зачерпнув пригоршней воду из ручейка и освежив лицо, путник горестно покачал головой:

— Ну дорожка, ну дорожка! Кто ее только за войну не крошил: и танки, и самоходки, и машины, и обозы всякие. Взрывали их, под откос пускали, а все равно шли и шли, вон как всю размесили!.. Но ничего, теперь уж недолго ей такой оставаться. И гравий для покрытия найдется, и песок, и вдоволь заботливых рук…

Мужчина двинулся дальше, и на всем долгом пути его наметанный солдатский глаз то и дело примечал рубцы и незажившие раны недавней войны. Впрочем, Одулейской волости, как и всему Зилпилсскому уезду, еще повезло. Эти места по сравнению с соседскими пострадали меньше: самые жестокие бои прогремели в стороне.

Мимо путника протарахтела повозка, но он продолжал себе ковылять, лишь покосился на нее равнодушно.

Впрочем, на взгорке ездок придержал коня и, обернувшись, нетерпеливо щелкнул кнутом:

— Забирайся уж, подвезу маленько. Хоть дух переведешь.

Мужчина не сразу последовал приглашению. Взглянул на ездока пытливо, затем уж, тяжело дыша, вскарабкался на повозку. Ее хозяин, человек пожилой, крякнул:

— Да ты ж Пéтер Лáпинь, признал я тебя! Ну и гордец, прости господи! Сам небось замаялся до смерти с этой своей березовой ногой, а ведь не попросит, чтобы подвезли!

— Пробовал — хватит!

— Что так?

Лапинь пожал плечами.

— Видно, боятся хозяева, что у коня хвост отлетит, если — упаси боже! — подсадить голодранца.

— Ты уж не больно серчай. Известное дело: весна! У иной лошадки бока что у заморенного поросенка.

— Как тебя звать, старина?

— Цúнит. Криш Цинит.

— Так вот, папаша Цинит, проезжал тут недавно один, вроде бы даже сжалился: ну, садись, садись, фронтовик! И только я приподнял свою ходулю, как стеганет вороного! Конь рванулся, я шмяк носом в песок. А этот молодчик еще зубы скалит: «Так тебе, красный, и надо!»

Минуту-другую ехали молча. Потом папаша Цинит спросил, растягивая слова:

— Где же ты побывал, ежели не секрет?

— В Зúлпилсе.

— Насчет пенсии, что ли, хлопочешь?

— Нет, с пенсией у меня давно порядок. Всякое другое поднакопилось. Ну и заодно… — тут Лапинь бросил на Ципита быстрый изучающий взгляд, — заодно попросил, чтобы помогли создать в Одулее сельскохозяйственный кооператив.

— Кооператив? — Цинит хмыкнул неопределенно. — Ты же вроде ремесленник, Петер. Что за корысть тебе в крестьянские дела соваться?

Лапинь не заставил себя ждать с ответом:

— У крестьянина жизнь получше — и ремесленнику веселей.

— М-да! — Цинит ненадолго задумался. — Вишь, уважаемый, те, кто подальновиднее, судят так: протяни сатане палец — он отхватит всю руку. Сначала кооператив, а потом и колхоз…

Петер Лапинь и тут не промолчал:

— Не в той стороне сатану высматриваешь, старина! Оглянись-ка лучше на кулаков. Они уж давненько у вашего брата, бедняка и середняка, не то что руку — голову отхватили бы. Да только вот Советская власть развороту им не дает.

Старый крестьянин беспокойно заерзал на соломенном тюфячке.

— Ох и не по нутру мне вся эта ваша вражда! Ты не думай, я тоже хватил лиха в окопах, еще в первую мировую. Да и после тоже жира не нарастил. Сам видишь — пальтишко на мне поплоше твоей шинели. Но я ведь и не тянусь невесть к каким сокровищам. Ковыряться бы спокойно на своей земельке до скончания дней — и не нужна мне никакая там Рига со всеми ее благами и чудесами! Никого я не трогаю, ничего ни от кого не хочу, были бы только в лавчонке соль, керосин да подковные гвозди. Об одном лишь прошу: и меня не трогайте!

Пока Цинит произносил эту непривычно длинную для него речь, буланый незаметно перешел на тихий шаг. Видно, припомнил лошадиную мудрость: «Когда ездоки начинают молоть языками или целуются, коню можно передохнуть и подремать на ходу».

Между тем старый Цинит, опустив вожжи, продолжал убежденно:

— Не зря ведь говорят: птичка в гнездышке сидит — ястреб мимо пролетит. Вот и сиди себе смирно в своем гнездышке, не суйся в чужие дела — такой мой тебе совет. Только-только война кончилась, люди издерганные, злые, подозрительные. Ты к ним со всем добром, а они от тебя в сторону: с чего это чужак нам яблочко подсовывает? Уж не с червоточинкой ли, не с подвохом ли каким?.. Нет, Петер, в самом деле, жил бы ты лучше спокойно, шуровал бы себе рубанками да напильниками. Столярничать мастак, слесарному делу тоже неплохо обучен, с голоду не помрешь…

Его собеседник сидит молча, не перебивает — пусть выговорится человек. Живет папаша Цинит от здешних мест не близко, на самом краю Одулеи. Беседовать с ним раньше не доводилось, слыхать о нем тоже ничего такого не слыхал. А человек он, видно, искренний, хитрить не умеет, что на уме, то на языке.

— Ну, а в молодые годы как? — Лапинь тронул свой черный ус. — Тоже такой вот улиткой прозябал?

Цинит пробурчал в ответ что-то невнятное.

— И все же выковырял тебя царь из улиточного домика, погнал на войну? И не помогла тебе никакая запечная премудрость, вся эта твоя философия тараканья?

У папаши Цинита дрогнул подбородок, густо поросший серой щетиной.

— Да то ж силища! Не меня одного — миллионы от сохи оторвала, погнала на убой. Разве против такой силищи попрешь!

— А вот ведь нашлись люди, поднялись, одолели сообща… Сам-то ты в Октябрьскую куда подался?

— Мало ли в Одулее лесов? Опротивело в людей палить, и в тех, и в этих.

— Понятно. Отсиделся, значит, в тенечке. А потом кулаки на шею сели, так?

— Ну их к дьяволу, кровососов!..

Папаша Цинит в сердцах стегнул буланого кнутом.

— Так как же тебя понимать прикажешь? То сиди дома тихо-мирно, и все беды промчатся мимо. То опять же выходит по-твоему, что и дома не отсидеться — не те, так другие до тебя доберутся… Да, нечего сказать, старина, ценные советы даешь! — Лапинь рассмеялся.

Старый крестьянин, однако, продолжал стоять на своем: о прошлом, мол, толковать нечего — что было, то сплыло. А вот теперь, когда весь белый свет истосковался по миру, стоит ли опять затевать вражду?..

Доехали до перекрестка — здесь пути их расходились. Лапинь поблагодарил, слез неловко с повозки.

— Ты мне по нраву, Петер, — проговорил Криш Цинит, стараясь не встречаться с ним глазами, — а потому скажу я тебе, о чем еще толкуют… Ну, те, кто подальновиднее. Лапинь, мол, опасная личность, колхоз за собой притащит. Смекаешь, чем дело пахнет? Без ноги-то жить можно, а вот когда голову оторвут — мигом душа ласточкой отлетит и все косточки в прах.

Лапинь насторожился.

— Ты это так, про голову, к слову, или что-нибудь слышал?

— Я-то? — запнулся на миг крестьянин. — Как не слышать: в соседних волостях нет-нет да коммуниста убьют или там активиста какого… Да ты что, маленький, — вдруг вспылил он, словно его разозлили, — сам, что ли, ничего не смыслишь? Не знаешь, что за молодчики с винтовками бродят по нашим лесам?

Петер поправил свою деревяшку.

— Много чести им за мной бегать! Кто я такой? Инвалид, да и только… Ну ладно, я пошел!

Перегнувшись через край повозки, Цинит крикнул вслед:

— Бывай здоров! А добрым советом не гнушайся. От чистого сердца подсказываю, понял?..

Ох, как онемела нога! Лапинь обождал, когда повозка скроется за поворотом, и грузно опустился на траву.

На мгновение ему почудился рокот множества тракторов. Курится черная земля, полон вешних запахов воздух, тракторы движутся рядами, и все вокруг дрожит от могучего гула…

Где же он видел такую картину? Ах да, в Башкирии, куда его забросил первый грозный вал начавшейся войны.

Черные вспаханные поля тут же растаяли вдали. Вместо них зажелтела пшеничная нива без конца без края. Как огромное озеро, как море. Подул ветерок, и пошла, пошла золотая волна качать тяжелые гроздья колосьев…

И эту картину он видел. Где?.. На Северном Кавказе, уже солдатом.

Поднявшись на ноги, Петер Лапинь долго смотрел на родную землю. Да, здесь, словно паутина, стелется еще по полям и лугам несчетное число мелких меж, разделяющих хозяйства пахарей. В этих сетях, обильно политых потом и слезами, бились целые поколения и не могли никак вырваться из них.

Но ведь так было когда-то и в Башкирии, и на Северном Кавказе, точно так. Было — и исчезло! И здесь, на его земле, исчезнет тоже. Разве не ради этого шел он в бой? Разве не ради единого огромного пшеничного моря, которое не только щедро кормит, но и сближает людей, пролил он свою кровь?

Кто он такой сейчас, бывший солдат Красной Армии Петер Лапинь? Всего-навсего инвалид, одна нога своя, другая казенная. Сил у него не так много, большие дела стали не по плечу. Но совесть-то у него вся цела! И эта совесть никогда не позволит ему не то что сказать — даже подумать: моя хата с краю, ничего не знаю.

Конечно, старый Цинит неспроста намекнул на тех, «кто подальновиднее». Знает, отлично знает Петер Лапинь, кто эти «дальновидные». Богатеи со своими приспешниками — вот кто! Не все ведь улепетнули из Одулеи с отступающими гитлеровцами.

Одно верно: не стоит зря лезть на рожон, береженого, говорят, и бог бережет. Но и осторожничать тоже не следует. Мало ли чего надо беречься! Вон даже за обедом: не убережешься — подавишься ненароком рыбьей костью. А ведь никто еще из-за этого от обеда не отказывался…

Лапинь стряхнул с шинели песок и заковылял на своей деревяшке дальше, мимо развалин маслозавода; фашисты взорвали его при отступлении.

А за холмом уже забелело аккуратное, чистое школьное здание. Быть бы Одулее долгое время без школы, не найдись здесь смелая женщина, которая в последний момент сумела перерезать провод к заряду со взрывчаткой.

Школьный двор в Одулее большой-пребольшой. Зимой тут есть где развернуться любителям снежных баталий. Сугробы превращаются в неприступные крепости, дорожки, протоптанные между сугробами, — в поисковые тропы смелых лазутчиков. А что делается весной! Мальчишки — да и девчонки попроворнее тоже! — взбираются на спор по столбам, метают диски, с веселыми криками гоняют по двору мяч. А те, которым надоедает шумная беготня, могут присесть с книжкой под любое дерево — липу, клен, акацию, зелени тут хватает.

Под черемухой звенят громкие ребячьи голоса. Здесь сам по себе возник не совсем обычный спор. Гýнар Пýрмалис упомянул вскользь о старинном шкафе, который стоит у них дома, занимая чуть ли не полкомнаты. На его дверцах, в обрамлении резных папоротниковых листьев, дата: «В оном году 1842». И пошло! Каждый стал хвалиться, чтó у кого есть позавиднее в доме или в хозяйстве. У братьев Алвиков конь особый: стóит только кому-нибудь, себе на беду, позабыть у забора кнут, как он тут же подбирает его и разжевывает в мочалку. У Знóтыня опять же яблоня не с одним, не с двумя, а с целыми восемью сортами яблок на ней — разве не чудо?

Так ребята спорили и горячились до тех пор, пока Айна Скрýтул не скривила губы в презрительной усмешке:

— Фи! Нашли о чем спорить!.. А вот у кого из вас дома есть петефон? — Она так и сказала: «петефон». — А рояль? Или хотя бы медогонка[1]? Или…

Названия диковинных предметов сыпались одно за другим. Ребята молчали. А что скажешь, если все правда? Это же не кто-нибудь — Скрутулы. Положи на одну чашу весов их богатую усадьбу, а на другую добрую дюжину мелких хозяйств, таких, как у Алвиков и Знотыней, — и то еще неизвестно, перетянут ли они скрутулскую всей своей дюжиной.

Но вот подошел Нолд Дýмбрис, и ребята сразу оживились.

— Нолд! — воскликнула живая, подвижная, как ртутный шарик, Лúените Лéинь. — Помнишь, ты рассказывал о старинной дедушкиной трубке?

— А как же! — Нолд опустился рядом с ней на траву. — Ее подарил отцу дедушки знаменитый генерал Скобелев. Давным-давно, еще в турецкую войну.

У Айны в глазах промелькнула злая насмешка.

— Подумаешь, какая-то старая трубка! Я слышала, у вас в доме есть вещь позанятнее.

— Что же? — Нолд насторожился. От этой кулацкой дочки только и жди какой-нибудь каверзы.

— Пальцы твоей бабушки! — расхохоталась Айна. — Говорят, они так отвердели, что ими смело можно править пилу. Говорят, тут недавно она вздумала поросенку спину почесать, а тот как завизжит недобрым голосом — и прочь. Показалось, бедному, что пришел его последний час.

Нолд только зло блеснул глазами.

— Ой, ребята, еще одно — совсем забыла! — Айна хихикнула. — У них еще есть дырявый кошелек! Сама той осенью слышала, как Думбрис горевал: мол, ни у одного одулейца не найти такого дырявого кошелька.

Нолд и здесь промолчал: Айна, в общем-то, не врала. В те дни Думбрисам и в самом деле приходилось туго. Отец, обычно привозивший ребятам недорогие подарки из Зилпилса, возвращался с пустыми руками. «Дети, дети, ну что мне делать, ежели никто не берется залатать мой кошелек, — невесело отшучивался он. — Не держатся в нем денежки, и все тут!»

На помощь брату подоспела Инта Думбрис; выбравшись из-под куста акации, она встала перед Айной, тонкая и прямая как свечечка.

— Очень умно хвастаться патефоном и железными кроватями! А если у патефона пружина лопнет — что тогда? Ходи вокруг него и хнычь! И железные кровати — ах, ах, подумаешь! Говорят, в ваших железных кроватях клопов побольше, чем в деревянных.

Все рассмеялись.

— Нет, по-моему, самое примечательное в доме Скрутулов совсем не это, а некая девица, которая без шпаргалки, что пастух без палки. — Инта бросала слова, как колючий репейник, прямо в лицо кулацкой дочке. — Вызовут ее к доске, и она давай вертеться да шипеть, как змея: «Подскажите! Шепните!..»

Айна Скрутул оторопела, по щекам пошли фиолетовые и красные пятна. Но через мгновение она уже сообразила, как поставить на место эту дерзкую нищенку:

— Так вот, к твоему сведению, эта самая некая девица всегда ела, ест и будет есть оладьи с сахаром и сливками. А Думбрисы со своим дырявым кошельком еще не раз и не два задумаются, в какую сторону поклониться, чтобы кто-нибудь одолжил им горсточку муки или с пол-лукошка крупки!

Это был точно нацеленный удар, и не только по Нолду и Инте. Почти в каждом крестьянском доме что-нибудь да было дырявым: то ли кошелек, как у Думбрисов, то ли мешок для муки, то ли брюки, шубенка, пальтишко… Многие одулейские ребята знали, что такое нужда, — война научила.

На краю школьного двора, прямо против большака, у единственной ели лежал огромный синеватый валун; он словно манил к себе усталых путников. Вот и сейчас на гостеприимном камне сидел, давая короткий отдых натруженной ноге, уже знакомый нам инвалид.

Громкие голоса спорящих привлекли его внимание. Он поднялся, подошел ближе и спросил с серьезным видом:

— Какой нынче день?

— Пятница, — отозвался чей-то немного удивленный голос.

— Скверный день, скверный… — Лапинь встряхнул плечами, словно сбивая с них дождевые капли.