Читаем Тайна куриного бога онлайн бесплатно

Наверное, я когда-то сошла с ума, пусть даже выгляжу в глазах окружающих совершенно нормальной.

Кто я? Сумасшедшая? Убийца? Не знаю. Я сама себя давно осудила и обвинила. И давно вынесла приговор. Сама определила высшую меру наказания и, поверьте, хватило бы духа привести приговор в исполнение. Даже не сомневайтесь в этом, потому что жизнь с таким грузом на душе куда страшнее смерти.

Давно… если бы не сын…

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами. Это не так. То есть она проносится, но не мгновенно, не в один миг. Просто чем ближе к смерти, тем более давние события вспоминаются. Давным-давно забытые мелочи, которым когда-то не придавали значения, видятся совсем в другом свете, кажутся важными, судьбоносными, переоцениваются. Этих мелочей бесчисленно много, как песчинок на морском берегу, и память прибойной волной наползает, слизывает песок, уносит с собой, чтобы вскоре вновь вернуться за следующей порцией. Прошлого много не бывает, оно не бесконечно и когда-нибудь кончится. Не останется ничего на берегу жизни — всё прожито.

Десятилетиями не вспоминала, а тут вдруг вспомнила, как сватали Люсю. Людмила — моя старшая сестра. Есть ещё брат, тоже старший — Василий. Люся — иначе её не называл никто — небольшого росточка, одна такая в роду. Остальные члены семьи высокие, статные люди, а она пошла не в нашу породу. Пышные формы, большой бюст, тогда ещё тонкая талия. И внешность у неё тоже не наша, не полетаевская: кареглазая, темноволосая, с глубокими ямочками на щеках и россыпью веснушек на переносице и высоких скулах.

Женихов у неё было много, кружила парням головы, разбивала сердца, но лишнего не позволяла никому.

Много лет спустя я иногда смотрела в зеркало, сравнивая себя с сестрой, и пыталась понять: что со мной не так? Я красива, это совершенно без ложной скромности говорю. Глаза большие, зелёные, ресницам завидовали подруги, приятельницы и просто мимо проходившие женщины. Брови тонкие, в разлёт к вискам. Бабушка, когда ещё была жива, всегда гладила мои брови и приговаривала: «Будто икону Бог рисовал! Прямо кисточкой вывел!», а я прикрывала от удовольствия глаза и улыбалась. Улыбка меняла лицо, будто подсвечивала изнутри, в глазах загорались искорки, и невозможно было не улыбнуться в ответ. Жаль только, повзрослев, улыбалась редко.

Густые, русые волосы, ближе к концам светлые, почти белые, когда-то рекой струились до пояса, но после той злополучной поездки сделала стрижку. Короткую сложно было уложить, слишком густой и непослушный волос, но, отрастив немного, не сильно длинно — чтобы хватило сделать аккуратную гульку на затылке — остановилась на этом варианте. И всё-таки, не смотря на красоту, за всю жизнь у меня было всего три поклонника.

А за Люсей бегали толпами, табунами. «Ты слишком много думаешь, — говорила мне Люся, когда я спрашивала её об этом, — а мужики умных не любят». Замуж она собралась за весёлого городского парня, которого звали Антон Павлович. Старший брат Василий тогда пошутил: «Почти Чехов!», прозвище прилипло на всю жизнь.

Почти Чехов внешне — мечта любой девушки, красив невероятно! Черноглазый, черноусый, высокий, взгляд с лукавой чертинкой. Фигура такая, что особы женского пола часто мечтательно замирали, увидев его, и провожали взглядом. А когда видели его с Люсей, бывало, шипели вслед: «Что он нашёл в этой…», но Люсю такие замечания смешили: «Любит он только меня, так что завидуйте молча». На краевых соревнованиях Антоша часто занимал призовые места по плаванию, биатлону, приходил первым в марафоне, и поклонниц у парня было предостаточно. Но он увидел мою весёлую, смешливую сестру — и влюбился.

В ожидании сватов, бабушка с Люсей надраили дом, выскоблили ножами полы, побелили печку.

Память — она вообще ведёт себя странно. Повзрослев, я часто думала, почему не помню похорон родителей, погибших через два года после Люсиной свадьбы? Странно, ведь мне было почти семь лет, но я совершенно не помнила своих слёз, горя, а вот сватовство старшей сестры оказывается врезалось в память до мельчайших подробностей.

Мне было четыре года, и я сидела на кровати, наблюдая за предпраздничной суетой. Бабушка с мамой и Люсей ушли в баню, отец со старшим братом Василием были во дворе, а я смотрела на печку, свежевыбеленную, белоснежную, красивую. Помню, сердилась, что полы не такие белые, как печь. Помню, с каким удовольствием взяла оставленное у печи ведро с известью, макнула в неё лежащую рядом на газетке кисть и…

Когда старшие пришли из бани, я с радостью «добеливала» горницу. Люся сползла вдоль дверного косяка, тоненько заскулив: «Бабушка-аа!», а бабушка сгребла меня в охапку и понесла в баню — отмывать — по пути отправив старшего внука помогать сестре. С невероятной скоростью они за полчаса отскоблили известь с пола, навели порядок, но переодеться и умыться Люся уже не успела. Так и сватали её, перемазанную извёсткой. Впрочем, это не помешало, Почти Чехов на ней всё равно женился, хотя потом всю жизнь подтрунивал, вспоминая сватовство: «Люсенька, вытри щёчку, пятнышко посадила», — заботливо говорил он, потом невинно добавлял: «Кажется, в извёстке вымазалась!». Сестра замахивалась на мужа, почти Чехов довольно хохотал и обнимал супругу.

Я родилась в тысяча девятьсот сорок шестом году, сразу после войны. Когда меня маленькую спрашивали, как меня зовут, я отвечала: «Лёля». В детстве меня иначе не называли, позже стали звать Ольгой все, кроме бабушки. Для бабушки я всегда была Лёлей, её Лёлечкой. Будь мои старшие брат с сестрой помладше, они бы, наверное, ревновали, но Васе на момент смерти родителей исполнилось двадцать два года, а Люсе двадцать, и они так же сдували с меня пылинки. Младшим детям всего достаётся больше — любви, внимания и… хлеба. И, наверное, в силу возраста, меньше горя. Я не помню, чтобы горевала, когда умерли родители. Даже не поняла, что они умерли. Это случилось через два года после Люсиной свадьбы. Надо же, свадьбу старшей сестры помню, а как умерли родители нет. Как избирательна память…

Не скажу, что детство было совсем уж голодным, отец занимал руководящую должность на заводе Трансмаш, там же после армии работал старший брат, мама преподавала историю в школе. Я чаще всего жила у бабушки сначала в деревне, потом, незадолго до смерти, отец и его братья сложились, напряглись и бабушке купили квартиру в городе, в старом деревянном доме, построенном ещё в девятнадцатом веке. Раньше в этом здании располагался доходный дом. Сначала в нём было две квартиры на два этажа каждая, с отдельными входами. После революции началось уплотнение, дом разделили на четыре квартиры. Бабушка жила на втором этаже. Позже эта квартира досталась мне. Брату осталась родительская трёхкомнатная на проспекте Ленина, сестра вышла замуж и переехала к мужу, а я была прописана у бабушки, и наследство делить не стали, решив на семейном совете, что мне эта квартира нужнее.

В тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, когда поступила на исторический факультет Новосибирского Государственного Университета, за квартирой присматривала Люся, поливала цветы, поддерживала порядок. Можно было, конечно, пустить квартирантов, но я отказалась. Сама мысль о том, что кто-то чужой будет сидеть в бабушкином кресле, заваривать чай в её любимом чайнике и трогать аккуратно расставленные на полках чашки, была невыносима.

Учёба давалась легко. История всегда была мне интересна, а, побывав в археологической экспедиции на втором курсе, я просто заболела археологией. Юная и восторженная, просто грезила открытиями и путешествиями, мне хотелось объехать весь мир, побывать в самых отдалённых уголках планеты. Я мечтала о египетских пирамидах и сфинксах, этрусских гробницах в Италии, хотела найти легендарную Трою, но юношеский романтизм быстро разбился о суровую реальность Советского Союза и его нерушимых границ.

На первом курсе было совсем туго с едой, если бы не консервы из китового мяса, не знаю, как бы мы выживали. Студенты из деревень питались получше, но тоже не шиковали — налоги были серьёзные, рассказывали, что живность на подворье держать запрещалось.

До слёз обидно, всю обязательную практику по археологии на втором курсе я провела у котла. Готовила завтраки, обеды и ужины. С продуктами тогда было плохо, из запасов мука, крупы, в основном горох, и китовое мясо. Я его ненавидела. Яркое, алое, без вкуса и запаха. Некоторые девчонки говорили, что пахнет рыбой, но я не ощущала этого. По вкусу оно напоминало мыло.

От второй экспедиции — после третьего курса — не ждала ничего нового, но именно та поездка перевернула всё в моей жизни. Сколько же мне тогда было? Девятнадцать лет? Да.

Как сейчас помню, шестьдесят пятый год, конец июня. Только что сняли Хрущёва, первым секретарём стал Брежнев, в магазинах появились продукты.

Эта экспедиция была другой. В кузов грузили ящики с тушёнкой, сгущёнку, сахар, мешки с мукой, крупы. Меня снова определили на кухню. Специально не училась, просто так получилось, что готовила хорошо, даже то китовое мясо у меня получалось почти съедобным, особенно, если с лучком, травками. Я возмущалась, ходила к декану — не помогло. Отказали, напомнив, что экспедиция серьёзная. Не просто обычный выезд студентов под руководством профессора Алексеева, в ней примут участие научные сотрудники из МГУ, и что будет сам Окладников — академик, главный археолог Сибири. Так что, чтобы не ударить в грязь лицом, мне придётся взять на себя ответственность за вкусную и здоровую пищу. Обидно, но всё равно я ждала эту поездку. Раскопки планировались в Горном Алтае, в Большом Толгоёке.

Я любила горы, они всегда прекрасны, в любую погоду. Здесь, на Алтае, горы мягкие, заросшие мохнатым кедром, тонкими лиственницами, тёмной пихтой. Во время цветения маральника, горы будто наряжаются, окутываются дымкой — розовой, фиолетовой, малиновой. Кажутся приветливыми, безопасными. Но — только кажутся. Поднявшись по крутым склонам, можно наткнуться на медвежьи следы, увидеть лёжку рыси, услышать треск кустов и протяжный, механический рёв марала. После этого городским жителям уже не до красот, скорее бы оказаться в безопасном месте, рядом с людьми. Горы не для слабаков, вырвать у них правду о себе может только сильный. Свои загадки горы хранят веками, тысячелетиями. Они видели всё, от начала времён наблюдая и не осуждая, горы слишком стары, чтобы обращать внимание на мелкие человеческие страстишки. В толщах льда на вершинах или в пещерах у подножий скрыто много тайн и загадок, о которых люди даже не подозревают. Но горы помнят всё — и ничему не придают значения.

На плато, вдоль берега Катуни с трудом различались полуосыпавшиеся груды камней, и только опытный глаз археолога мог определить, что под ними находятся захоронения. Чуть дальше от первых пяти, ближе к горам, возвышался курган метров десяти высотой. Давно оплывший, поросший маральником. У подножья пробивались кустики емшана, и это было первой загадкой: откуда емшан посреди гор, если его место в степи? Тщательный осмотр большого кургана порадовал археологов: нет следов подкопов, ни одной ямы, ни одного намёка на вскрытие. Учёные потирали руки в предвкушении находок и, возможно, сенсации. Ведь повезло же открыть царские курганы в Крыму, а вдруг и здесь скифы? Об этом горячо спорили во время вечерних посиделок у костра, любопытство и исследовательский азарт сжигали не только сердца студентов, но и руководителей археологической экспедиции.

Лагерь экспедиции находился ниже, в километре от раскопок. Палатки приютились на самом краю плато, ближе к крутому берегу Катуни. Узкая тропка, петляя меж валунов, спускалась к реке. За водой ходили парни, с удовольствием оставаясь на дежурство по кухне. На раскопе ничего интересного, а здесь за два часа обеспечил поварих водой — и свободен.

Кухню — наскоро сколоченный длинный стол с раскладными стульями вокруг него — расположили между палатками и рекой. Над столом на случай непогоды соорудили навес от дождя, растянув брезент меж четырёх тут же срубленных стволов осины. Костёр зажигали под треногой, на которой висел котёл. Обошлись без переносной печи, экспедиция небольшая, решили не тащить лишний груз в горы.

— Всё, сама доделаешь, я на раскоп, — сняла фартук, бросила его на скамью и, не дожидаясь ответа напарницы, которая, в отличии от меня не возражала против кухонной работы, побежала к тропе.

Была ещё причина, но в этом я не могла признаться даже себе — Вадим. Вообще-то он был доцентом МГУ, и мне полагалось называть его по имени-отчеству — Вадим Евгеньевич, но мысленно я называла его Вадимом, иногда Вадиком, или Вадимкой.

Профессор Окладников и учёные из МГУ присоединились к нам в Барнауле. Вадим, смеясь, сказал, что вспомнит студенческую юность и, закинув вещи в кузов, уселся на скамью рядом со мной. Волна терпкого аромата окутала, опьянила. Запах был настолько изысканный, тонкий, и в то же время мужественный. Я знала, как называется одеколон, это «Кёльнская вода», старший брат как-то привёз из заграничной командировки, и открывал флакон в особо торжественных случаях. Прикрыла глаза, наслаждаясь, и не сразу поняла, что новый попутчик обращается ко мне:

— Вадим, — просто представился он.

Медленно повернув голову, подняла веки, с неохотой выплывая из грёз и утонула в его бирюзовых, как вода Катуни, глазах. Меня захлестнул восторг, как захлёстывает волна горной реки того, кто по неосторожности сорвался с плота, затянуло в водоворот, накрыло с головой. Миг — и я поняла, что мне не выбраться, не выплыть из бездонного омута его глаз.

— Свалов, Вадим, — повторил он.

— Какие у вас глаза красивые, — невпопад ответила я и смутилась.

Вадим рассмеялся, запрокинув голову, на щеках заиграли задорные ямочки, и я невольно улыбнулась в ответ — робко, неуверенно.

— Лёля, — от волнения почему-то сказала своё детское имя и, тут же поправилась: — То есть Ольга. Ольга Полетаева.