Читаем Тайна девятой планеты онлайн бесплатно

Она умерла внезапно. Просто уснула и больше не просыпалась. Казалось будто в тишине рассвета кто-то подошел со спины и нажал кнопку выключения, как выключаются когда-то в каждой семье навсегда старый ламповый выцветший телевизор.

Елена Эдуардовна Семенюк казалась своей дочке не умолкающей, задорной и интересной женщиной. Энергия била из нее не ключом, а исландским гейзером, обжигая теплотой детские полные любопытства сердечки. Её дочка Катенька пыталась повторять за мамой практически все: реакции, танцы, манеру речи, запоминала её шутки – внимала и впитывала её всю, как губка. Она любила мать и хотела быть во всем на нее похожей. Вот и выросла её маленькая копия, но совершенно не похожа внешне, но разве это важно?

Ничто не предвещало беды.

День как день. Точно такой же серый день, как и все остальные в их небольшом поселении где-то на краю мира. Пейзаж за окном не меняется много лет. Жители настолько привыкли жить в подобных обстоятельствах тотального постоянства, что свыклись с тем, что завтра будет очень напоминать сегодня, и лишь детский смех и вопросы будут студеную скуку дня наполнять жизнью. Смиренность. Блаж. Тишина. Поселение состояло из нескольких улицу, перпендикулярных друг другу: 4 на 4 – ровная сетка. Между домами, часть из которых повалилась на бок или разобрана, ветвились низкорослые растения, мелкая трава. Редкие березы и сосны, выросшие в местах, никак не украшающих общий фон, стояли накренясь, поломанные, побитые то ли жизнью, то ли собственной тяжестью. Дорог между домов не было, так как не было никакого транспорта никогда, лишь протоптанные маленькими ступнями и чуть побольше тропинки составлялись транспортную сеть поселения. Если бы пролетающий на аэроплане пилот взглянул на эти дорожки сверху, то они ему, вероятно, напомнили о мужских рабочих руках, где жилами отрисована боль и усталость человека. И жизнь в этом поселении очень много лет текла ровно так, как кровь течет по венам, артериям и капиллярам, пока вся эта система не дала сбой. Тромб разочарования и запущенности оторвался и начал перекатываться по улицам, биться в окна домов, приглашая их за собой станцевать танец смерти.

События последних лет развенчивали укоренивший миф местных аборигенов о том, что поселение – это рай на Земле. Да и должен ли рай быть на Земле?

Еще днем Елена Эдуардовна Кате прочитала длиннющую, но захватывающую с придыханием и трепетом лекцию о Древнем Египте. Она всегда так проводила свои уроки, никогда не опускала голову, даже если всё вокруг заставляло её рыдать. Закончив свой монолог, Елена задала, как обычно, домашнее задание своему единственному уже ученику: сделать конспект, подготовить реферат о Нифертити – всё по классической схеме, к которой за годы привыкли все.

Вообще, мама Кати, девочки любознательной и подвижной, постоянно делилась с девочкой какими-то интересными фактами, которые проверить никто никогда бы не смог, но все верили и знали, что ЕВ врать не будет. Почему-то и сама Елена Эдуардовна считала пренепременно, что передача знаний – важнейшая задача при сложившейся в мире вокруг ситуации.

О мире вокруг все жители поселения могли только догадываться. Однако согласно последним зафиксированным данным они привыкли верить. Опасность повсюду, за всеми пределами.

В небольшой деревеньке, а именно такой статус они сами присвоили своему поселению, изолированному от всего живого мира, из шестнадцати домов осталось в пригодном состоянии всего лишь два не поваленных временем дома. В одном из них жила Катя и Елена Эдуардовна.

Когда случилась беда, у Кати особо не было выбора, к кому идти за помощью, когда она обнаружила скукожившееся, но зависшее в нежной утонченной позе тело матери. Она приняла такую позу, которую принимали балерины, отыгрывающие роль умирающих лебедей.

Это покажется странным, но Елена Эдуардовна дочь готовила к своей смерти последние лет 5. Она объясняла девочке смерть как закономерный финал жизненного пути. Женщина приготовила малышку и к тому, что рано или поздно и сама Катя уйдет из этой жизни, может быть, совсем скоро, никто не знает. Одного у себя в голове не могла уложить Катя, почему перед смертью именно о Нифертити должна была разузнать она, но обещала сама себе, что последнее домашнее задание обязательно выполнит.

Елена Эдуардовна наказала дочери еще несколько лет назад, что как только смерть придет за матерью и неминуемый исход произойдет, Катя немедленно должна будет пойти в соседний дом, что стоял в трехстах метрах от них. Других жилых больше и не осталось. Только в этом доме живет человек, который поможет провести необходимые манипуляции с телом матери. Только он знает, как, для чего и зачем это нужно.

Пятнадцатилетняя Катя была довольно высокой девочкой несмотря на скромный возраст. Пшеничные неухоженные пряди цвета вечно ссыхающейся за окном травы свисали почти до поясницы. Она не собирала их в косу, не делала с ними ничего. Волосы падали на глаза, губы невольно в разговорах зажевывали их, одним словом, растительность на голове мешала, но в этом был какой-то юношеский шарм блондинки.

Саму девочку это мало волновало. Зеленые глаза на фоне почти рыжих выбеленных волос напоминали изумруды. В народе бы сказали – ведьма. Удивительно смуглая при этом кожа цвета спелого киви на фоне светлых волос и дивного цвета радужки превращала юную леди в поразительной красоты творение матери-природы. Пальцы Кати были тонкими и длинным. «Как у пианистки», – говорили те, кто знал, как выглядит пианино и, собственно, пианисты, кто помнил и зарисовывал для будущих поколений, как они выглядит. Видеозаписей выступлений в поселении не было. О мире За рассказывали на пальцах, а каждый урок превращался в игру «Крокодил». Любая информация, даже сложно объяснимая нужна. «Пригодится», – говорили они. Молодняк на такие доводы спокойно поддакивал и кивал головой. Со старшими спорить в деревне было не принято.

Однако кое-что Катю отличало от всех остальных, живших в поселении, по крайней мере первое время. Так вышло, что одна нога Кати была чуть длиннее другой с самого рождения, поэтому при ходьбе они сбивчиво хромала так, будто взбивает одной ногой виноград, спрятанный зачем-то в ботинке. Нюансов она не знала, как и другой жизни, поэтому никогда не жаловалась, да и вскоре жаловаться стало просто некому и не на кого. Единственный случай в жизни, когда ей обернулся боком её недуг случился в возрасте пяти лет. Когда с другими ребятами Катя бегала по тропинкам между домов, играя в ляпы, запнулась о торчащий из земли огромный болт, а грудью упала на большой массивный камень так, что лишилась одного ребра. После этого инцидента было принято собраться все камни в поселении и отнесли к краю ограждения, где теперь высится валун-гора.

Вообще, по этому поводу Катя совсем не комплекстовала, так как в её деревне все чем-то да отличались друг от друга. Не было полностью здоровых детей. Такое понятие как «не такой, как все» в деревне отсутствовало. Каждый человек – человек, остальное мало важно. Взрослые всегда говорили, что нет ничего ценнее и важнее того, чтобы быть человеком.

Утром, когда девочка, перевалившись через дверной косяк, увидела бездыханное тело матери, она ничуть не удивилась, не поперхнулась, не взвизгнула, не оторопела, она была готова к этому. Если бы действие происходило в какой-нибудь Кировской области г. Зуевке в конце двадцатого века, то, вероятно, подобное событие сломало бы психику столкнувшегося с подобным ребенка. Действовать пришлось согласно инструкциям, которые мать дала много лет назад впервые и о которых напоминала при каждой возможности, практически каждый день.

Первым делом Катя аккуратно переодела платье. Сняла серое и грязное рабочее платье-сарафан, надела – в крупный белый горошек на багряном фоне с бархатными манжетами ближе к шее. Платья она особенно любила, потому что их можно надеть через голову, минуя ноги – ногу. Расправив низ платья, поправив манжеты и убедившись через зеркало, что выглядит так, как просила мама, девочка Катя развернула свое тело в сторону входной двери, которая никогда не закрывалась, проворачиваясь на пятке той самой ноги, которая была чуть длиннее.

Закрываться было не от кого. Дойти нужно было, как и предписано, до соседского дома – второго здания, которое не разрушено временем, чей хозяин жив и сохранил бодрость ума. Катя шла довольно быстро, насколько могла, прихрамывала. За годы жизни покалеченная ноги ей почти не мешала. Да и стыдиться ею тоже стало не перед кем.

По вытоптанной бесконечными переходами дорожке уже три дня никто не ходил – не было повода, некому было, поэтому последние следы визита лучшего друга Кати замело желтоватым песком. Ветер на территории был слаб, однако иногда он о себе напоминал слабыми кричащими немыми порывами, раскачивающими стоящие поодаль от поселения редкие деревья и кустарники.

Пройдя несколько метров от собственного дома, Катя огляделась и вдруг остановилась. Глаза начало жечь, лицо налилось кровью. Какая-то неизвестная сила взяла власть над легкими, вздохи были невпопад. Прикрывая пшеничными локонами лицо, споткнувшись на короткой ноге вдруг, Катя начала навзрыд плакать. Периодически она вытирала рукавом старого поношенного красного платья глаза от солёных слез. Впитавшаяся влага оставила на руках особенный узор. Казалось будто хоровод рыбок пляшет в красном от крови море.

Соли в деревне никогда не было, поэтому редкие капельки на щеках выдергивали из памяти воспоминания, связанные с уроками химии, где рассказывали великие учителя о составе различных жидкостей организма. Не осталось практически ничего – только сухие никому ненужные знания.

Знания. Многое было завязано на знаниях в поселении. Практически всё. Сама жизнь. Знания о мире, который За, который жители и не видели, а только представляли, невидимой нитью пронзали пылающие сердца в особенности, конечно, детей.

Катя шла по тропинке к пункту назначения, осматривая заброшенные дома, поломанные деревья, пустоту окружающего её мира, некогда наполненного детским смехом и весельем с привкусом свободы на кончиках ушей. Катя на мгновение перенеслась в то дивное время, когда в населенном пункте кипела жизнь, как кровь Казановы. В единственном классе было всего четыре человека: Катя, Сережа, Бэтти и Ахмед. Возможно, что когда-то были и другие дети, но ни Катя ни её друг Сережа об этом не знали.

Учиться в доме Сережи было в удовольствие: была, да и есть, огромная библиотека с книгами, интересные фильмы, компьютер и другие увлекательные штуки, ну и, конечно же, просторная гостиная комната, где можно было разместить класс. Через время учеников почти не осталось, как и учителей. Единственными обладателями знаний оставались два человека: Елена Эдуардовна Семенюк и отец Сережи.

Бэтти, или Элизабет, была лучшей подругой Кати. Рыжая девочка с лицом, заполненным веснушками, умерла от остановки сердца – врожденный порок. Ахмед был старше всех. Он дожил до пятнадцати лет, успев отпустить скромную бороду. Однажды в один из ничем не примечательных дней, он упал с покосившейся крыши своего старого дома, где он жил совершенно один. Внизу, в предбаннике жилища Ахмеда, валялись старые металлические балки и другие запчасти, пространство использовалось как свалка, поэтому шансов упасть мимо торчащих металлических штырей и сохранить при этом жизнь у маленького мальчика не было никаких.

И Ахмеду и Бэтти на момент смертей было по пятнадцать лет, мальчик просто родился чуть раньше. Считается, что Ахмед был сиротой, мать сломала шею, пытаясь снять зацепившийся о крышу дома пакет, и упала, по крайней мере такую нелепую версию все знали. Ахмеда хоронили на отшибе, специальное место, отведенное под кладбище, всей деревней. Тогда еще было достаточно взрослых, чтобы с почестями проводить в последний путь ребенка. В каждом доме было по взрослому. Люди были дружны и миролюбивы по отношению друг к другу. Чем меньше жителей становилось, тем сильнее была любовь. Но напасти преследовали жителей одна за другой. Будто отгородиться от мира За было мало, невидимые силы зла преследовали поселенцев, сея мор и смерть. Катя шла и пыталась вспомнить, когда ушли каждый из последних, но не могла. «Нас всего четверо… трое», – подумала про себя Катя и неспешно шла дальше.

Катя вспоминала свою любимую подругу Бетти и как они втроем, она, мама и Бетти, играли в разные развивающие игры: шахматы, шашки и даже преферанс. Воспитывающая в одиночку Бэтти мать не выдержала горя. Она была найдена через сорок дней после гибели Бетти в комнате, где все свои пятнадцать лет жила её рыжеволосая девочка. Точная причина смерти до сих пор никому толком не известна, по крайней мере её точно скрывали от детей: мама Бэтти сидела, окоменев на кровати ребенка, глаза её были закрыты, явно подняты вверх, как как белки выпирали сквозь нижнее веко, руки сложены накрест на груди, большими пальцами цепляясь за ключицы.

В деревне не было никаких медицинских принадлежностей, врачей, патологоанатомов, способных сказать, что случилось и в чем причина смерти, поэтому отец Сережи, нашедший ее в таком состоянии, переместил тело в заранее подготовленный гроб (всем почти сразу после рождения родители готовили гробы, можно сказать, в приданое), отнес на отшиб, где хоронили всех жителей деревни. Кладбищем его принципиально не называли. Это слово считалось запретным, как и слово смерть. Смерть объясняли как явление, но редко произносили вслух как слово. Никогда этих слов вслух не произносил никто, хотя многие об этом думали.

Только тогда, когда Отец Сережи вернулся обратно, он рассказал оставшимся взрослым жителям, что случилось. По лицам родителей было видно, что ничего нового они не услышали. Никто не рыдал никто не трепетал, все вернулись к своим делам. Плакали только дети, Катя и Сережа. К слову, взрослые никогда не заводили никаких разговоров об ушедших из жизни людях вообще. Нет контакта – нет и разговоров. Они утверждали, что так легче пережить утрату, хотя визуально могло показаться, что им просто плевать.

Гробы. Они были в избытке. Никто их не заказывал у мастеров. Да и не было их в поселении. В каждом доме было сразу подготовлено по нескольку гробов. Гробы были изящны и грациозны под стать внутренней минималистичной отделке домов, дополняя интерьер. Делали их всегда сами взрослые своими руками: для себя и для своего ребенка. Размеры выбирались на вырост, чтобы тело всех размеров могло уместиться, поэтому случайный посетитель, если бы он в деревне был, вполне мог подумать, что это не гробы, а, например, непокрашенные основания будущих лодок.