Читаем Таякан онлайн бесплатно

ББК 84Р7

Н 84

Носов В. В.

Н 84 Таякан. — М.: Мол. гвардия, 1991.— 110[2] с.

ISBN 5-235-01591-6

Мальчишка-подросток в окопе, в душном мареве сельвы, карабкающийся над бездной... В моменты социальных катаклизмов: как свидетельствует история, самыми незащищенными оказываются дети. Часто и им приходится платить за тщеславие и амбиции взрослых. Герой повести — юный никарагуанец Ричард Лоза, свято верящий в идеалы революции, зорким мальчишеским взглядом сумел увидеть за красочными плакатами, буйством митингов, цветистостью политических лозунгов драматизм революционных преобразований, жертвы и трагедии простых людей. Приключенческий сюжет повести поможет читателю вместе с героем найти ответы на совсем не детские вопросы: для чего совершается революция? зачем мне дали карабин? кто я на этой земле?

Книга для детей среднего школьного возраста.

ББК 84Р7

© Носов В. В., 1991 г.

ISBN 5-235-01591-6

— ПОЙДЕМ по горному откосу! — крикнул Дуглас. — Удержаться на нем трудно, но так ближе. Ты слышишь меня, юноша?

Ночной ливень, предупредив крупными каплями о своем приближении, набирал силу. Когда путники преодолели первый некрутой подъем, он уже бушевал как опрокинутый на землю океан.

В полной темноте они сошли с тропы и теперь двигались по склону холма. Идти было явно труднее.

— Одну ногу ставь выше, — Дуглас старался перекричать шум ливня, — другую — ниже. И всматривайся, таращь глаза, а то влетишь в расщелину.

Ветки цеплялись за рюкзак и оружие. Ричард шел скособочившись, скользил и падал на колени. В какой-то момент ему показалось, что он и милисиано[1] Дуглас — две натянутые струны, которые издают сейчас предельно высокий звук.

Свою способность улавливать мелодию в сумятице самых обычных звуков Ричард подметил давно. Дома, перебирая пальцами струны, он поражался удивительной способности гитары имитировать звуки моторов и клаксонов, птичьи голоса и стук собственного сердца. Шум ливня, чавканье шагов, тяжелое дыхание и ритм сердца, отдающийся в горле, сливались сейчас в длинное, яростное: дойти, дой-ти. Гитара, привязанная к рюкзаку, мирно спала в двойном целлофановом мешке. Позавидовать ей Ричард не успел. Оступившись, он падал с откоса неуклюже, наверное, даже смешно, переворачиваясь через левое плечо. Настигший его патронный ящик, а быть может, камень ударил по щиколотке. Боль ослепила, отозвалась под лопаткой и вдруг стихла.

«Что это? — Ричард не мог открыть глаза. — Где я?»

Холодная жижа, в которую он ушел с головой, возможно, имела дно. Но оно было где-то глубоко-глубоко... В отчаянии Ричард дернулся наверх и заколотил руками. Тяжелый рюкзак выкручивал плечи и вдавливал его в холодную липкую бездну.

— Дуглас! — глотнув воздуха, успел крикнуть мальчишка и, захлебываясь, проваливался в ужас близкой гибели.

Он не помнил, как поймал петлю брошенной веревки. Но, уцепившись за нее рукой и по-звериному зубами, знал, что нет силы, которая может отнять ее у него.

На твердой земле, лежа у рюкзака, который стянул с него Дуглас, он долго кашлял и отплевывал болотную жижу.

— А где твоя фляжка, эрмано[2]? — Дуглас тер ему виски и небольно шлепал по щекам. — Видимо, твоя фляжка решила не совершать с тобой рискованные кульбиты. Считай, что подарил ее этим замечательным горам...

Ливень, в адрес которого еще недавно Ричард слал самые горячие проклятья, был сейчас теплым и, главное, желанным. Ночь в горах, струи воды, смывающие с лица болотную слизь... Все это счастливы чувствовать только живые...

Ричард робко поднялся с земли и только сейчас обнаружил, что спасительную веревку он по-прежнему сжимает в окостеневшем кулаке.

— А ты, оказывается, умеешь взрослых пугать. Даже меня... — Дуглас дернул за веревку, — давай руку — сам ты кулак не разожмешь...

Ричард слушал неторопливые слова милисиано и (хорошо, что ночью этого никто не видел) беззвучно плакал.

— А теперь пойдем искать ящик, — засуетился Дуглас. — Что-то и гитары не видно...

Гитару они нашли на тропе в том месте, где Ричард оступился. Чудо — оторвался лишь ремешок, закрепленный на грифе. Сквозь целлофан мешка Ричард ощупывал драгоценный инструмент и, стыдясь еще не высохших слез, готов был спеть такое — самое-самое. Жаль, не время. Он представил, как ночью на холме встретил бы вдруг орущего во все горло человека. Капли, как фасоль, сыплются ему в рот, а он знай бьет по струнам. Смешно? Жутко? Непонятно? Наверно, и то, и другое, и третье, потому что никто не знает, что минуту назад этого человека могло не быть.

«Я спасу тебя!» — да, именно так крикнул Дуглас, бросая веревку. Казалось, что кто-то другой, не Ричард, запомнил эти слова и повторял их над ухом.

Ящик, который катился со склона вслед за Ричардом, к счастью, в болото не угодил. Обнаружив его у дерева с обвисшей от дождя кроной, Дуглас обрадованно выпалил:

— Я всегда знал, что ящики, даже пустые, в болото не стремятся. Это развлечение несправедливо отобрали такие, как ты. А теперь, компа, бери это умное сокровище. Но прежде проверим, как мы выглядим...

Очистить карабин от глины и болотной жижи не удалось. Дуглас покрутил оружие в руках и невесело заключил:

— Глина в стволе и патроннике. Хорошо, если до рассвета он тебе не понадобится. Самое ценное в твоем карабине сейчас — деревянный приклад. Но, думаю, контрас этого не оценят...

Дуглас помог закинуть на плечи рюкзак. «Беззубый» карабин занял свое место за правым плечом, гитара — за левым. Второй ящик с патронами Ричард закрепил веревками на груди.

— Теперь, эрмано, крепись, — подбадривал Дуглас. — Третью часть пути мы уже одолели.

Следом за Дугласом Ричард решительно шагнул на тропу и, тихо ойкнув, осел. Боль в щиколотке левой ноги была тупой и основательной. Совсем не такой, как на футбольном поле, когда противник, промахнувшись по мячу, лепит тебе с разворота... Потоптавшись, Ричард нащупал нужный, малоболезненный «аккорд» для ноги. Задирая носок ботинка, он ставил ее на пятку, без задержки перекладывая тяжесть тела на правую ногу. Шаг начинался теперь не от колена, а как бы от бедра.

Тропа после затяжного подъема ломалась на хребте и резко убегала вниз. Спуск, которого Ричард ждал как небесной манны, оказался для него сущим адом.

Ящик, закрепленный Ричардом на груди и при подъеме норовящий разнести челюсть острым ребром, теперь неукротимо тянул по скользкой тропе вниз. Оружие и гитара, казалось, одновременно вспомнили о законе земного притяжения. Что-то похожее на невиданный слалом происходило на раскисшей тропе. Ричард пытался ухватиться за ветки, но врезавшиеся в плечи веревки отняли у рук ловкость, а у пальцев — цепкость. Приклад осатанело колотил по бедру. От обиды и боли Ричард скрипел зубами и клялся, что продержится еще минуту, еще одну минуту. Он просил себя не падать и, выбиваясь из сил, яростно вонзал пятки в чавкающую глину. Вконец измотанный, он уже отрешенно почувствовал твердость и горизонтальную ровность тропы. Машинально ставя ноги широко, с упором на пятку, Ричард еще не верил, что спуск кончился, а он сам — дошел.

— Э-э, компа! — Дуглас пыхтел как паровая машина. — Что, что ты обо всем этом думаешь?

Язык шершавый, как улитка, прилип к нёбу. Ричард мотал головой, терся окаменевшей щекой о холодный ящик, но так и не нашел сил сказать то, о чем думал и складывал в жестокую мелодию: «Пока человек в сознании, пока обессиленный не валится с ног, он всегда может сделать что-то еще. Не падай, никогда не падай...»

У подножия холма, там, где тропа исчезала в лесной чаще, путники вышли к покинутому людьми ранчо.

Вид брошенного жилища вызвал у Ричарда острое чувство жалости к себе. Помня из книг, что это самый презренный вид малодушия, он не мог отмахнуться от назойливых вопросов. Разве сейчас он не похож на ненужный дом? Почему утро вчерашнего дня — лучистое, полное сладких надежд — вспоминается как что-то очень далекое и даже нереальное. Да, вчера утром мама дотронулась до плеча и разбудила его на войну. Она плакала. А он? Он корчил смешные гримасы и у порога послал воздушный поцелуй. Он так всегда делал, отправляясь в школу. Как давно это было и совсем недавно. Точнее — вчера...

РИЧАРД уходил на войну так. Он придирчиво осмотрел на себе новенькую армейскую форму и пожалел о том, что его Манагуа, одноэтажный, без уличных фонарей и тротуаров, без всего этого, что выделяет столицу, еще спит и ничего не знает о нем, Ричарде.

Меднолицее индейское солнце гордо поднималось над городом и косыми лучами пронизывало остовы бывших двух-трехэтажных строений, чудом не ушедших в земную пучину во время землетрясения. Когда-то Манагуа, окруженный потухшими вулканами, казался Ричарду бесконечным. В тревожных мальчишеских снах вулканы оживали и выплескивали на улицы города реки раскаленного металла, некогда ушедших под землю людей и дома.

Отец подсмеивался над детскими страхами Ричарда, а однажды они сели в машину и за каких-то полчаса проскочили весь город. Оказалось, что Манагуа живет не один на один со старыми вулканами. Окраиной он упирается в озеро с индейским названием Ксолотлан. Собирался дождь, и озеро было похоже на покрытую асфальтом площадь. Отец сказал, что озеро умирает. У озера нет сил, чтобы справиться со всем тем, что сбрасывает в него город.

Маленькая улочка, по которой шагал сейчас Ричард, днем похожа на ручеек, утром — на высохшее русло. Деревья и дома, плетенные из тростника широкие корзины у заборов бросали на неостывший за ночь асфальт длинные тени. С океана, можно только гадать, какого — Атлантического или Тихого, — ветер приносил солоноватый запах волн и прибрежных растений.

С легким замиранием сердца Ричард оценивал свою тень. Да, ему сейчас неполных четырнадцать, своих ровесников он ростом не обогнал, но тень, тень сейчас какова! Широкие плечи, тяжелые, как столбы, ноги, шея борца... Быть стройным, как пальма, быстрым, как тигр, сильным, как океанская волна, — тайная мечта никарагуанских мальчишек. Кто в свои четырнадцать не мечтает быть и сильным, и быстрым, и стройным?!

В тенистом уголке двора Ричард ежедневно тренировал тело. А вот говорить о мечте открыто не решался. Зачем? Считал так: есть дела и поважнее, чем прыжки в длину и подъем тяжестей до хруста в суставах... А что же все-таки поважнее? Например, то, что предстоит ему сегодня. Ричард поправил ремень карабина и, искренне обозвав тень «дурацким зеркалом», принялся на ходу проверять все то, что именуется людьми военными «амуницией». Итак: ремень (его подгонял отец) не перекручен и карабин словно прирос к спине. В подсумке на поясе — обоймы. По семь патронов в каждой. При ходьбе они не звенят. За плечами легкий вместительный рюкзак. Складывать в него вещи помогала мама.

В школу (а ноги сами несли к ней) идти было рано. Нет, скажем, так, прийти сегодня рано — неловко. Сесар, этот ехидный Сесар непременно скажет что-нибудь такое! Все, конечно, поймут, что язвит Сесар от зависти. И все-таки... В школу, решил Ричард, надо явиться неторопливой походкой уверенного в себе мужчины, воина.

— Я вырасту, — вспомнился давний, не очень понятный разговор с отцом. — И пойду защищать революцию. Одному контрас из автомата, другому кулаком...

— Я бы не хотел такой встречи. Но, к несчастью, она может случиться... — Отец не принял шутливого тона. — О чем я мечтал, там, в партизанах? О том, что наша революция защитит таких мальчишек, как ты. Бросившись в последнюю атаку на дворец диктатора Сомосы в семьдесят девятом, мы и в кошмарном сне не могли увидеть, что пули врагов долетят до наших детей. Через пять лет, через семь...

— Как это? — удивился Ричард.

— Если революция несет благо всем и все это поняли, значит, революцию не от кого защищать. Если ее приняли все, кроме палача Сомосы и его псов, приняли, значит, не должно быть саботажа, спекуляции, голода. Сомосы нет, но голод, саботаж, разруха, борьба за власть остались. Почему так происходит? Кто виноват в этом?

— Враги! — выпалил Ричард.

— Я мечтаю не о том, чтобы ты с ними встретился в бою, а о другом — вырастая, постарайся во всем увиденном разобраться сам. Громче всех крикнуть «Родина или смерть!» —просто. Но ведь то же самое кричат и наши враги... У них тоже одна родина.

Последние волны утренней прохлады отступали с улочки в тень деревьев. Неожиданная мысль остановила. Письма, которые Ричард собирался писать отцу с фронта, сюда не дойдут. Названия у улочки, впрочем, как и у многих других улиц города, просто нет. Ведь на конверте не напишешь слова, которыми объяснял друзьям дорогу к своему дому. Звучит это приблизительно так: сначала дойдешь до «супермаркета», затем дойдешь до того места, где когда-то был ресторан, тридцать шагов вверх, восьмой дом... «Нет, — прикидывал Ричард, — письма надо писать на школу». Он взглянул на часы, подаренные отцом. Идти до школы пятнадцать минут.

Через час, а быть может, чуть раньше на улочке загудят быстрые «тоеты» и мощные «форды». Зазвучат голоса торговцев фруктами, свист мальчишек — разносчиков газет, пройдет строй солдат. А индейское солнце, поднявшись, станет сияюще-белым. Оно возьмет в свой знойный плен улочку, квартал и сам город, разбросанный после землетрясения, как зерна маиса. Не позавидуешь тому, кто оставит не защищенными от солнца шею или руки, кто вздумает помодничать и не надел соломенное сомбреро или кепи. Асфальт задышит жаром как противень, на котором жарят бананы. В желтом мареве окна и двери покажутся кривыми, а сами дома поплывут в прозрачном огне. Но это будет через час.

Ричард любил прохладу утра и вставал всегда рано. Утром, когда мозги не разжижены жарой и до волос можно дотронуться, не рискуя обжечься, думалось легко и раскованно. Ясность утра, прибитая ночным дождем пыль дарили душе умиротворение, а мыслям — простор.

Он подошел к высокой, словно из бетона отлитой пальме. Ричард — не сентиментальная девчонка, которая, отправляясь в далекий и трудный путь, бросит с пафосом: «Прощай, дерево моего детства!» И все же... Ствол у пальмы гладкий, как скорлупа яйца. Тропическая ночь и дождь не смогли вытянуть из него тепло. Много раз проходил Ричард мимо пальмы. Но только через два года после революционных боев за город заметил на стволе раны от пуль. В углублениях и выбоинах виднелись почерневшие металлические «занозы». Ричард принялся гвоздем выковыривать их, но пронзительная мысль о том, что пальма — свидетель революционного восстания народа, остановила его. Пальма росла быстрее, чем Ричард. И сейчас, встав на цыпочки (улица была пустынная, и никто не мог видеть подобного ребячества), он едва дотянулся до заплывших на стволе ран.