Читаем Та сторона озера онлайн бесплатно

Каждый понедельник Филипп вставал в семь утра, смывал липкий сон холодной водой, завтракал бутербродами, выкатывал из сарайчика велосипед и тренькал звонком. Многоголосая тишина, застигнутая врасплох никелированным стрекотом, умолкала, настороженно прислушивалась к струящемуся шелесту цепи, затем снова начинала чирикать на разные лады. Прибегал Шерлок, восторженно лаял и танцевал на задних лапах, предвкушая долгую прогулку. Филипп протяжно зевал, грузил велосипед в лодку, брал вёсла, отчаливал. Шерлок сидел на мостках и притворялся плюшевой игрушкой, забытой жестоким ребёнком, затем плюхался в озеро и с несуетливым удовольствием плыл за надувной серой тушей, разгоняющей овальные бляшки рдеста. Филипп размеренно грёб и любовался шерлоковой грацией, нисколько не боясь, что пёс запутается в переплетениях скользких стеблей, захлебнётся и утонет. Филипп давно и окончательно убедился: чистокровному кау-ди-агва, чьи предки помогали португальским рыбакам вытягивать сети, никакие водоросли не страшны. Волноваться Филиппу следовало за себя: плавал он по-топорному. Он это понимал и купался всегда на мелководье.

Спрятав лодку в прибрежных камышах, расшитых понизу мохнатыми звёздочками трифоли, Филипп выгружал велосипед, ухватывал за рога и вёл вверх по крутоватому склону, сплошь заросшему валерианой, дягилем и баснословной плакун-травой, чей сок заставляет рыдать нечистую силу. Шерлок шагал следом, к его влажному меху приставали пыльца, лепестки, трушинки и прочий растительный мусор, который потом приходилось вычёсывать.

Выбравшись из низины, Филипп садился в седло. «Погнали?» — спрашивал он Шерлока, отвечавшего радостным тявканьем. Потом Филипп давил педали, стараясь всё-таки не слишком разгоняться, а Шерлок смирно рысил справа, пытаясь не отставать — и через два часа они прибывали в город, ещё не успевший превратиться в раскалённую солнцем бетонную духовку.

Оставив Шерлока сторожить велосипед Филипп заходил в супермаркет, брал тележку и сноровисто наполнял её всем, что требовалось робинзону, дабы продержаться на острове в компании с четвероногим Пятницей ещё одну неделю. Список покупок был длинен и включал бутылку пригодного для питья красного вина. Молоденькие кассирши кивали Филиппу, узнавая его — но не как известного писателя, а как выгодного клиента. Если они и читают фэнтези, то только женскую, почти равнодушно предполагал Филипп, а пожалуй что вообще ничего не читают — даже постингов в соцсетях...

Впрочем, разглядеть в нём автора «Осколков льда», «Пещеры Эола», «Тайных имён» и других бестселлеров даже преданнейшие поклонники наверняка не смогли бы — натуральный загар, тёмные очки, растрёпанные волосы и диковатая рыжая борода делали опознание кумира крайне затруднительным. Шерлок — атрибут всех обложечных фотопортретов Филиппа — тоже выглядел непохоже на самого себя, ибо носил летнюю стрижку — не «подо льва», а «под ретривера»: с ней и псу не так жарко, и хозяину меньше возни с грумингом. От самых знаменитых в русском фэндоме кудрей осталось меньше дюйма курчавой шерсти да кисточка на кончике хвоста — а ведь именно за шикарные, турмалиново-чёрные локоны Шерлок когда-то и получил свою кличку. Филипп не считал нужным сообщать журналистам об этой детали — и потом отказывал каждому интервьюеру, имевшему наглость заявить от имени Филиппа, что пёс был назван из уважения к бессмертному сыщику, главному герою «Собаки Баскервилей».

После супермаркета они навещали заправочную станцию — и каждый раз, заливая в канистру топливо для генератора и коулмановской лампы, писатель придумывал, на кого похож велосипедист, покупающий десять литров бензина. Воображение, приученное к чародеям да мечебойцам, вставало в тупик, старалось отделаться банальностями: пироманьяком, токсикоманом, рассеянным автолюбителем... Детективный триллер — не твой жанр, старичок, с притворным сожалением говорил себе Филипп, расплачиваясь за горючее. Шерлок, ждущий поодаль от оскорбляющих его чуткое обоняние бензоколонок, нервно переминался: свежий, не посеревший ещё асфальт жадно накапливал солнечную жару и начинал припекать лапы.

Мимо проносились машины, издавая низкий шуршащий вой. От летнего кафе плыл оглушительный запах шашлыка и разлеталась тошнотворная музыка. На линялом небе лежали застиранные облачка. Город с каждой секундой становился всё менее пригодным для жизни. «Чем быстрее мы отсюда уберёмся, тем лучше!» — бормотал Филипп, приторачивая канистру к багажнику, и Шерлок отзывался поддакивающим поскуливанием.

С колдобистым шоссе Филиппу скоро оказывалось не по пути, и оно сменялось малоезженым просёлком, на этот раз идущим в гору — поначалу нечувствительно, но чем дальше, тем ощутимее. Воспалённый ветер обдувал лицо. По спине струилось топлёное солнце. Далеко слева прогулочная ракета переползала блёклую Ви́лайду. Филипп усердно двигал ногами, не останавливаясь глотал тёплую, противную минералку, шершавую и совершенно не мокрую от избытка пузырьков, косился на замечательно бодрого Шерлока и почти всерьёз думал, что при нагревании дорога не расширяется, как все порядочные физические тела, а удлиняется, иначе почему обратный путь занимает на треть часа больше?..

Финишная прямая приходилась на редкий, прозрачный лес. Филипп глубоко вдыхал зелёную свежесть и облегчённо прибавлял скорости. Вырулив из шелестящих и свиристящих теней на опушку и кинематографически лихо затормозив, он спешивался и некоторое время стоял на увейном крутояре, обозревая разлившуюся внизу зеленоватую синеву с небольшим островком почти в самом центре.

Озеро было никому, кроме Филиппа, не нужно: если горожане хотели поплескаться и позагорать, они шли на белопесчаный пляж вилайдинского затона, где наличествовал сервис в виде удобных лежаков и охлаждённых напитков, а если планировали хорошенько порыбачить — выезжали с ночёвкой на Околомы, где разводились зеркальные карпы. Филипп в самый первый день островной жизни накопал червей, попробовал закинуть новенькую удочку и удостоверился, что озеро и впрямь крайне скупо на рыбу — зато куда как торовато на водоросли. Из обеденного меню уху пришлось исключить: крючок с оплёванной наживкой ложился на листья кувшинок и отказывался тонуть, а леска столь ловко запутывалась в плетях элодеи, что их приходилось вытягивать и обрывать; когда всё же клюнул тощий пескарик, Филипп отпустил его, но тот никого не привёл. Больше Филипп удить не пытался.

Окружённый иловатой водой кусочек суши, на котором Филипп соорудил себе обиталище, по-настоящему назывался Албастин остров — албастами, то есть злыми духами, в здешних краях когда-то окрестили русалок, обитавших в озере с незапамятных времён. Тогда оно было вполне изобильным и кормило все близлежащие поселения, отчего именовалось не Скупец, а Гобзец. Албасты, которых язычники уважительно величали берегинями, требовали в обмен на тучные стада карасей, сомов и щук — человеческих жертвоприношений, поэтому каждое столетие обозёрщина находила среди парней самого пригожего и сильного, а волхвы отправляли его в Придонное царство. Такая судьба считалась очень почётной и для избранника, и для взрастившей его семьи, и мало кто из отроков не мечтал встретить Берегинину ночь в подходящем возрасте, оказаться достойнее остальных соискателей и переселиться под воду.

Пришедшее на Русь христианство живо расправилось с находившимся на острове капищем и приписало озеру недобрую славу, но поганый обычай кланяться шутовкам отборными юношами никуда не делся. «На Бога надейся, а чёрта не гневи!» — советовали знающие люди, и если албаст раньше благодарили за щедрые уловы, то теперь стали задабривать. Скрытное демоноговение продержалось вплоть до девятнадцатого века и прекратилось более само собой, нежели стараниями православного духовенства: поскольку ничего зловещего в окрестностях озера отродясь не случалось, боязнь немилости албаст потихоньку прошла — и заодно пошатнулась вера сперва в их могущество, а потом и в само существование, и лишь матери по привычке ещё какое-то время стращали ими непослушных детей. Наконец владычиц озера забыли столь крепко, что даже посвящённый им остров стал зваться по-иному, и когда однажды некий рыбак проболтался спьяну, будто можно иногда на закате с северо-западной оконечности Лобастого углядеть, что в воде у супротивного берега заместо полагающегося леса отражается белокаменная крепость с серебряными колоколенками, то рыбака слушать не захотели и подняли на смех, ибо всякому было ведомо, что сокровенный град Китеж находится в другой губернии.

В том веке берегини впервые остались без жертвы. По нехорошему совпадению озеро через несколько лет заболело водяной чумой и рыба в нём скоро перевелась. Старики припомнили дедовские байки про русалок, лакомых до крещёного мяса, поселяне, повинуясь древней мудрости, кинули в полынью первого попавшегося сироту, привязав ему на шею старый жёрнов, однако чаемой пользы это не принесло.

Нынче мифическая хроника озера осталась известной только краеведам. Филипп знал её со слов отца, обожавшего устраивать сыну познавательные променады по историческим местам. Биографии самоотверженных революционеров и храбрых партизан слабо увлекали будущего писателя, а вот быличкам и городским легендам он мог внимать часами. Предание об албастах, услышанное на берегу под ветряную трескотню тростника, столь сильно впечатлило одиннадцатилетнего пацана, что отец был вынужден поклясться как-нибудь раздобыть лодку и всё же сплавать на остров.

Осуществить обещанное он не успел. Филипп осознавал, что после смерти отца Лобастый из мечты превратился в манию, — но всё равно вернулся из столицы и купил его, едва накопил достаточно денег, а потом построил там летний дом — аккурат на взлобке, якобы давшем острову имя. Глядя с кручи на краснеющую вдали черепицу вальмовой крыши, Филипп каждый раз пытался угадать, как бы отец отозвался о книгах, благодаря которым этот милый коттеджик появился на свет: похвалил бы за полёт фантазии — или огорчился, что вместо любви к родному краю привил отпрыску интерес ко вздорным выдумкам про иные миры?..

Немного отдохнув после потогонного заезда, Филипп отводил велосипед к камышам, вновь грузил его в лодку, сперва переложив туда же содержимое багажной корзины, и опять садился на вёсла. Шерлок сверху нетерпеливо глядел вслед уплывающему Филиппу, затем сбега́л вниз и бросался в воду. Когда до острова оставалось с дюжину хороших гребков, Шерлок звонко гавкал — и по этому знаку Филипп начинал табанить. «Ну, вот мы и дома!», — с усталым удовлетворением восклицал он, причаливая.

Дни, когда посещать город не требовалось, начинались иначе. Филипп поднимался полдевятого, ел яичницу и пил кофе, вполуха слушая новости по батарейковому приёмничку, а затем спешил развлечь Шерлока — покидать ему фрисби или поплавать наперегонки. Несколько лет назад Шерлок изгрыз у Филиппа пару любимых и довольно дорогих туфель, и с тех пор тот никогда не забывал, что̀ такое португальская водяная собака, страдающая от дефицита внимания.

Дальнейшим распорядком вторники, среды и прочие пятницы ничем не отличались от понедельников: после лёгкого обеда с обязательным бокалом вина Филипп под радийную музыку приводил в относительный порядок хоть и короткую, но буйную шерсть Шерлока, а потом, если позволяла погода, брал свежезаряженный ноутбук, устраивался в шезлонге под навесом и принимался за работу над «Куполами Г'Бала» — очередными приключениями четверых землян, путешествующих по Великому Кольцу Миров. Сочинялось вяло, безотрадно, против воли: он охладел к этому циклу уже на третьей книге, и поначалу планировал написать к осени давно лелеемое продолжение мрачноватой дилогии о музыканте Александре, который по дороге из филармонии домой провалился в параллельную реальность, там явил редкостный талант заклинателя Чёрных драконов, отыскал сотни эонов назад изготовленную султаном демонов Азатотом глиняную флейту и при её неохотном содействии — флейта оказалась живой и весьма своенравной — уберёг от всесжигающего драконьего пламени Мировой Ясень, после чего, оседлав вожака огнедышащих созданий, улетел во вторую книгу, где из-за вероломства возлюбленной едва не погиб во время тонкой настройки Вселенских Струн, но всё же восстановил Небесную Гармонию, нарушенную его игрой на колдовской окарине... — увы, дальнейшие подвиги и терзания героя остались пока что неизвестны даже его автору: издатель настоял на очередном томе «Великого Кольца», ибо «Врата Улулара», «Рассвет над Фаларном», «Око Адии» и особенно «Пещера Эола» вышли более коммерчески успешными, чем «Древо Вечности» и «Симметрикум».

Выжав из себя две, много три страницы вместо обычных непринуждённо льющихся девяти-десяти, утомлённый фантаст уходил готовить поздний ужин, жевал его без особенного аппетита — и шёл встречать закат. Филипп давно уже, разумеется, не верил в албаст и не надеялся увидеть отражение Придонного царства в слегка морщинистой глади Скупца, но ему нравились сонные цветы, пространная тишь, вечерний холодок в загустелом, пахнущем девясилом и аиром воздухе, остывающее золото солнца, стекающее за надбережный лес по ту сторону озера, а главное — уютная, ласково обволакивающая тоска живописного безлюдья. В эти сладкие, душистые и тягучие, словно мёд, минуты даже Шерлок становился серьёзным и сдержанным: вместо того, чтоб с воинственным рычаньем ворваться в камышовые дебри, как он делывал днём, пытаясь выследить или хотя бы припугнуть паскудницу выпь, чьи жуткие вопли тревожили его по ночам, он тихо садился у ног хозяина и тоже смотрел на разгорающиеся небеса, пока червонное светило не скрывалось за верхушками вычерненных деревьев — тогда оба возвращались домой, размышляя каждый о своём и шагая так важно и осторожно, словно боялись расплескать переполняющие их драгоценные впечатления.

С окончательным наступлением темноты Шерлок уходил спать в конуру, Филипп же зажигал лампу Коулмана и обычно до полуночи сидел на крыльце, отмахиваясь от мимолётно щекочущих голую кожу мотыльков и читая купленный в городе криминальный роман, однако в тот вечер — по местному времени ещё одиннадцати не было — с озера внезапно накатил густющий, но невесомый, точно взбитые сливки, туман, сделалось промозгло и простудно, а страницы дрянной газетной бумаги немедленно отсырели и склеились, и Филипп поспешил укрыться в коттедже.