Читаем Сын менестреля онлайн бесплатно

© Т. Черезова, перевод, 2014

© А. Ларионова, иллюстрации, 2014

© ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2014

Издательство АЗБУКА®

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

– Морил, хватит грезить наяву! – воскликнула Линайна.

– Пора наряжаться, – потрясла брата за плечо Брид. – Мы уже почти в Деренте.

Морил укоризненно вздохнул. Он вовсе не замечтался, мать зря его упрекает. Он просто смотрел на белую дорогу, уводившую их на Север, и радовался, что уезжает с Юга. Весна только наступила, а тут уже слишком жарко. Но это на Юге еще не самое плохое. Необходимость все время держаться настороже – вот что хуже всего. Тут нельзя сказать лишнего слова – ни в прямом смысле, ни в переносном, – иначе того и гляди окажешься в тюрьме. Все за всеми следят и чуть что бегут с доносом. Даже отец некоторые песни на Юге исполнять не решался, чтобы их не сочли подстрекательством к мятежу. А Морилу как раз эти песни больше всего нравились. Они родились на Севере, в графстве Ханнарт, как, впрочем, и сам Морил. А его любимый герой, Адон, в давние времена был правителем Ханнарта.

– Опять замечтался! – резко одернула его Линайна.

– А вот и нет, – заявил Морил.

Он слез со своего места позади козел и поспешно перебрался в заднюю, крытую часть повозки. Его мать и сестра уже переодевались в ярмарочные костюмы, расшитые блестками и мишурой. Линайна, белокожая, светловолосая и все еще необычайно красивая, была в серебре и светлом золоте. Брид, более смуглая и темноволосая, нарядилась в платье, переливающееся всеми цветами павлиньих перьев. Линайна развесила костюм Морила на подставке для инструментов, и Морил протиснулся в дальний конец повозки, чтобы переодеться. Двигаться приходилось осторожно, чтобы ненароком не ударить квиддеру и не поцарапать ручной орган. Все инструменты блестели от множества прикосновений рук, но были в отличном состоянии. Каждому было отведено свое место. В повозке для всего были свои места. На этом настаивал Кленнен. Он говорил, что иначе жить в маленькой повозке попросту невозможно.

Переодевшись, Морил спрыгнул с повозки и пошел рядом, чтобы размять ноги. Теперь на нем был такой же цветастый наряд, как у Брид. Солнечный зайчик прыгнул Морилу на волосы, и они вспыхнули маленьким костром. Ослепительно-рыжий, Морил унаследовал белую кожу матери, и каждую весну его щеки и нос обсыпало тысячью веселых веснушек.

– Знаешь, мама, – сказала Брид, – по-моему, Морилу этот цвет не идет.

Она твердила это перед каждым выступлением с самого Холанда.

– Зато привлекает внимание, – ответила Линайна и села править, чтобы Кленнен и Дагнер тоже смогли переодеться.

Морил сошел с дороги на влажную молодую траву, которая щекотала и чуть царапала ему ступни. Отсюда, со стороны, ему была хорошо видна повозка, их дом на колесах. Она была раскрашена в несколько броских цветов, преимущественно в розовый и золотой. Золотыми и небесно-голубыми буквами на боках повозки были написаны слова «Кленнен-менестрель». Выглядело аляповато, конечно, но Морил все равно ее любил. Повозка ехала бесшумно, потому что была хорошо подвешена и тщательно смазана. Олоб, ухоженный гнедой конек, тащил ее легко, не напрягаясь. Кленнен часто повторял, что не отдаст Олоба даже за целое графство. Упряжь Олоба (на самом деле его звали Барангаролоб – Кленнену нравились длинные имена) была алой и золотой, с большими медными побрякушками, и выглядела так же великолепно, как и все остальное. Морил как раз думал о том, что его мать и Брид, сидящие на козлах, похожи на двух королев или на королеву и принцессу, когда Кленнен выглянул из завешенного парусиной задка повозки.

– Любуешься нами, да? – жизнерадостно спросил он.

Морил с улыбкой кивнул.

– Это как жизнь, – провозгласил Кленнен. – Что внутри – никто не знает, важно лишь то, как мы выглядим и что за представление показываем. Запомни это.

Его голова снова исчезла.

Морил продолжал улыбаться. Отец постоянно велел ему запоминать всякие странные измышления. Скорее всего, через день-другой он велит Морилу повторить то, что сейчас изрек. Морил попытался обдумать слова отца – отстраненно-мечтательно, как думал обо всем, – но так и не смог понять, почему их наряды похожи на жизнь. Жизнь вовсе не розово-золотая. Ну, разве что местами. Но тогда правильнее сказать, что жизнь – это повозка.

Он все еще размышлял над этим, когда дорога нырнула под своды высоких деревьев, покрытых бледными бутонами, и верх повозки с шумом опустился, открыв Кленнена и Дагнера, облаченных в алые костюмы и готовых к выступлению. Морил бросился догонять и вскарабкался на повозку. Кленнен жизнерадостно улыбнулся. Дагнер с напряженным осунувшимся лицом – как обычно перед выступлениями – молча сунул Морилу в руки его квиддеру и отпихнул брата на нужное место. Потом он вручил большую квиддеру Кленнену, а Брид – пангорн, сам взял трубу и длинный узкий барабан. К тому времени, когда все были готовы, копыта Олоба уже цокали по булыжнику главной площади Дерента.

– Приготовились! – скомандовал Кленнен. – Два, три!

И они заиграли.

Дерент был небольшим городком. Не так уж много народу вышло на площадь при звуках их первой песни: несколько ребятишек и не больше десяти взрослых. Правда, люди, сидевшие перед таверной, развернули свои стулья так, чтобы лучше видеть музыкантов, но Морилу все равно подумалось, что в Деренте они понапрасну тратят время. Он так и сказал Брид, когда Линайна потянулась взять ручной орган у Дагнера.

Мать рассердилась, услышав его слова.

– Ах так, ты, значит, уже слишком великий музыкант для маленького города? Играй себе, а где и когда выступать, пусть отец думает. У него это лучше получается.

Не смущаясь малочисленностью зрителей, Кленнен начал обычное вступление.

– Дамы и господа, подходите и слушайте! Я – Кленнен-менестрель, еду из Холанда на Север. Я привез вам вести и впечатления, песни и истории, старое и новое. Подъезжайте, придвигайте стулья, подходите ближе и слушайте!

У Кленнена был великолепный голос, говорил отец ничуть не менее звучно, чем пел.

Голос разнесся по площади. Все взгляды устремились на Кленнена, потому что его внешность соответствовала голосу. Он был высокий, с пышной рыжей бородой, которая вилась крутыми кольцами, словно пытаясь возместить зарождающуюся лысину на макушке, скрытую под алой шляпой. Но главное, что притягивало к нему людей, – его небывалая, заразительная, всеохватывающая жизнерадостность. Это из-за нее слушатели будто по волшебству появлялись на пустом месте, и толпа быстро росла. Не успел Кленнен закончить свою речь, как вокруг собралось уже сорок или пятьдесят человек.

– Вот видишь! – сказала Морилу Брид.

Однако прежде, чем они успели начать представление, кто-то протиснулся к повозке и крикнул:

– У тебя есть новости из Холанда, Кленнен?

Пришлось песням подождать. Дело было обычное, Морил уже привык к такому и считал новости частью представления и даже обязанностью менестрелей. Особенно на Юге, где у жителей почти не было других возможностей узнать, что происходит в соседней деревне, а уж тем более в соседнем графстве.

– Дайте-ка подумать, – отозвался Кленнен. – В Южном Дейле теперь правит новый граф, внук старого. И говорят, что Хадд снова поссорился с Хендой.

Эта новость никого не удивила: оба графа отличались вспыльчивостью.

– И я слышал… – Кленнен подчеркнул слово «слышал», показывая, что он не хочет вносить смуту. – Я слышал, что это как-то связано с кораблем северян, который в прошлом месяце вошел в гавань Холанда.

Это вызвало взволнованное и осторожное перешептывание: никто не знал, как относиться к тому, что корабль с Севера зашел в Холанд. Люди опасались, не нарушают ли они закон уже тем, что осмеливаются думать об этом событии. Кленнен перешел к другим новостям.

– Граф Уэйволда чеканит новые монеты из меди и бог знает чего еще, которые ничего не стоят. За один золотой получаете больше двух тысяч. Да, вознаграждение за Вестника… – полагаю, вы все слышали о Вестнике?..

Все, конечно, слышали. Вестник был знаменитым шпионом, которого графы Юга очень хотели поймать и казнить за распространение запрещенных слухов и разжигание недовольства. Вот только пока это никому из них не удалось.

– За голову Вестника назначено уже две тысячи золотых, – объявил Кленнен. – Остается надеяться, что его захватят не в Уэйволде, иначе понадобится целый фургон, чтобы довезти вознаграждение. – Это вызвало нерешительный смех. – А ураган, который был в прошлом месяце, унес крышу у барона Брэдбрука, не говоря уже о моем навесе.

К этому времени Линайна успела разобрать полоски бумаги с посланиями, которые просили передать жителям Дерента их друзья и родственники из других мест.

Она начала вызывать адресатов:

– Есть здесь кто-нибудь по имени Корен? У меня для него записка от его дяди из Пеннета.

К ней пробился краснолицый молодой человек, почему-то смущенно признался, что умеет читать, – и получил записку.

– А бабушка Бен здесь?

– Она больна, но я ей передам, – откликнулся кто-то.

Передача вестей продолжалась. Линайна вручала записки тем, кто умел читать, и зачитывала тем, кто читать не умел. На площадь поспешно стекались люди, желавшие услышать новости. Вскоре собралась порядочная толпа. Все были в прекрасном настроении и пересказывали опоздавшим последние вести из Холанда.

Потом Кленнен объявил:

– А теперь я кладу свою шляпу вот здесь, на земле. Если вы хотите, чтобы мы вам еще и спели, сделайте нам одолжение – наполните ее серебром.

Алая шляпа, кружась, приземлилась на булыжник и стала ждать, пустая и нетерпеливая. Кленнен тоже ждал – и почти с таким же видом. И через секунду краснолицый Корен, благодарный за полученную записку, бросил в шляпу серебряную монетку. За ней последовала вторая, потом еще одна. Линайна, пристально наблюдавшая за шляпой, прошептала Брид, что, похоже, заработок будет хороший.

И вот началось настоящее представление.

У Морила не осталось времени на посторонние мысли. Хотя он почти не пел, но должен был вести дискантовую партию, аккомпанируя сладкозвучной большой квиддере отца. Стараться приходилось изо всех сил. Пальцы у Морила начало покалывать, и он подался вперед и подул на них, не переставая играть. Кленнен, как и обещал, исполнял для людей на площади старые любимые песни – баллады, серенады и смешные куплеты – и кое-какие совсем новые. Многие из них были написаны им самим. Кленнен сочинял прекрасные песни. Некоторым из них Брид и Дагнер подпевали, некоторым – аккомпанировали на пангорне, барабане и третьей квиддере, а Линайна все время играла на ручном органе. Она играла хорошо – ведь ее учителем был Кленнен, – но немного механически, словно ее мысли были где-то далеко. А Морил старался изо всех сил, его левая рука скользила по длинному инкрустированному грифу, а правая ударяла по струнам так, что даже кончики пальцев покраснели.

Время от времени Кленнен замолкал и бросал на свою шляпу укоризненно-веселый взгляд. Тогда из толпы обычно появлялась чья-нибудь рука и пристыженно бросала еще одну мелкую монетку к выручке музыкантов. Кленнен посылал всем широкую улыбку и продолжал дальше.

Когда шляпа наполовину заполнилась, он сказал:

– А теперь мне кажется, что пришло время песням из нашего прошлого. Как вы, наверное, знаете, в истории Дейлмарка было множество прекрасных менестрелей, но я считаю, что никому из них не дано превзойти Адона и Осфамерона. Им не было равных. Но Осфамерон – мой предок. Я имею честь происходить от него по прямой линии, от отца к сыну. И говорили, что Осфамерон мог призвать камни с гор, пробудить мертвых ото сна и добыть золото из кошелей мужчин… – В этом месте Кленнен выгнул белесые брови в направлении шляпы, добившись виноватого грошика и взрыва смеха у всех слушателей. – Итак, дамы и господа, теперь я спою четыре песни Осфамерона.

Морил вздохнул и бережно прислонил свою квиддеру к борту повозки. Для старых песен нужна была только большая квиддера, так что он мог передохнуть. И все же он не любил, когда отец их пел. Морилу куда больше была по душе новая, полнокровная музыка. Старая требовала аппликатуры, при которой даже большая квиддера с ее мягкими тонами звучала пронзительно и надтреснуто, и Кленнен почему-то считал необходимым изменить свой низкий певческий голос так, чтобы он тоже стал пронзительным, высоким и странным.

А что до слов… Морил прислушался к первой песне – ну о чем, скажите на милость, пел этот Осфамерон:

Но слушателям это нравилось. Морил слышал, как кто-то сказал:

– Как же я люблю, когда старые песни поют как положено!

А когда песни отзвучали, толпа захлопала и бросила новые монетки.

Потом Дагнер, еще более напряженный и осунувшийся, чем всегда, взял свою квиддеру.

Кленнен сказал:

– А теперь я представляю вам моего старшего сына, Дастгандлена Хандагнера…

Это было полное имя Дагнера: Кленнен очень любил длинные имена.

– Он споет вам несколько своих собственных песен.

Кленнен махнул рукой, приглашая Дагнера выйти на середину повозки. Дагнер, явно нервничая, поклонился толпе и запел. Морил никогда не мог понять, почему эта часть представления так терзает Дагнера. Он знал, что брат скорее умер бы, чем отказался от своего участия в представлении, – и в то же время он никогда не чувствовал себя счастливым, пока его сольное выступление не оставалось позади. Может быть, все дело было в том, что Дагнер исполнял песни собственного сочинения.

Это были странные, сумрачные песенки с необычными ритмами. А Дагнер делал их еще более необычными, принимаясь петь то громко, то тихо – без всякой причины или, может, от волнения. И было в этих песнях что-то неотвязное. Мелодии застревали в голове, и люди часто ловили себя на том, что напевают их, хотя, казалось, уже давно забыли. Морил слушал, смотрел – и завидовал сочинительскому дару Дагнера. Он отдал бы свою… нет, ну палец на ноге… чтобы что-то придумывать.