Читаем Свободные (СИ) онлайн бесплатно

Эшли Дьюал

СВОБОДНЫЕ

Бежим. Вместе.

Стань для меня ветром.

И унеси с собой.

Аннотация

У Зои нет выбора. Она переезжает в новый город, чтобы забыть о прошлом. Однако вместо второго шанса, получает лишь покрытые завесой тайны. Сможет ли она отыскать то, что ищет? И не потеряет ли себя в этом беззаботном и порочном мире?

Чем больше мы сожжем мостов, тем легче выбирать дорогу.

Эшли Дьюал – СВОБОДНЫЕ

_________________________________________________________________________

ГЛАВА 1.

Я выпадаю из автобуса потому, что толстая, вонючая старуха со всей силы толкает меня локтем прямо по ребрам, и рычу. Господи, клянусь, сейчас я накинусь на нее с кулаками и отыграюсь на ее провиснувших боках по полной программе, ведь в этой консервной банке мне пришлось ехать почти полчаса и ничего человечного в моих мыслях не осталось. Однако автобус болезненно кряхтит, выпускает мне прямо в лицо черную дымку из едкого, мерзкого запаха и благополучно уезжает, а я так и стою посреди остановки, злая, разочарованная и уставшая.

Так, Зои. Дыши, возьми себя в руки. Скоро ты будешь дома, завтра выходной, и ничто не помешает тебе пуститься во все тяжкие, пусть ты совершенно и не понимаешь значения этого модного фразеологизма. Ну, или, что кривить душой, понимаешь, просто не практикуешь в действии.

Вздыхаю и срываюсь с места. Не хочу бежать, но недовольство так и тянет меня за руки в сторону старого, дешевого заведения с отвратительным названием «Золотые куколки». Мама работает там уже больше трех лет. Зарабатывает неплохие деньги. Наверно, мне должно быть стыдно, ведь в ее профессии нет ничего хорошего, почетного или достойного. Но мне плевать. Едва я вспоминаю свои безумные, иступленные галлюцинации от голода, как тут же разделение на хорошие и плохие деньги испаряется само собой, ведь выбирая между достойной смертью и банальным выживанием – все мы выбираем второе, и тут уж неважно кто ты; важно насколько сильно жизнь тебя потрепала, и как глубоко она успела воткнуть в тебя свои когти. Эти когти сжимают мне горло. Маму же они стиснули со всех сторон. Я понимаю: рыпаться она не в состоянии, поэтому и не жалуюсь на ее методы работы, на ее способы и пути достижения наших общих целей. И все меня устраивает, и, поверьте, ни на что я не собираюсь сетовать. Однако сейчас я злюсь так сильно, что могу расплавить дверь бара одним лишь своим взглядом.

На часах половина восьмого. Мамина смена закончилась еще утром. И мне безумно интересно, чем же она таким занимается, что пропала почти на целые сутки. Крепко стискиваю зубы: да, черт, да, я догадываюсь, куда же моя проблемная мать опять подевалась. И все же мне хочется верить в то, что я искренне заблуждаюсь. Ведь не всегда сюжетные клише избиты. Порой, человек вынужден заниматься тем, что ему несвойственно. Распахиваю дверь клуба, пробегаю мимо круглых, высоких табуреток – на них золотые куколки такое вытворяют, что даже мне не по себе становится – и бесцеремонно врываюсь в гримерку. Что ж, а иногда этот человек занимается как раз-таки тем, что поразительно ему подходит.

- Мам, - восклицаю я и расстроено хмурю лоб. Успокойся, успокойся: повторяю про себя, а внутри буквально сгораю от злости. Мама лежит на ободранном диване, рядом с ней еще две женщины, которым едва ли за тридцать. Однако их лица так осунулись и состарились, что этим красоткам можно дать все сорок, и меня искренне поражает, как же быстротечна юность в руках у тех, кто ею пользоваться не умеет. Высокая, сочная брюнетка – собственно, моя дорогая мать – поднимается с кушетки и вытирает измазанные в туши глаза.

- Зои, ты, что здесь делаешь?

- А ты? – женщины постанывают. Одна из них сонно переворачивается и роняет на линолеум пустую бутылку из-под дешевого спиртного. Приходится пару раз откашляться, чтобы продолжить логично мыслить. – Уже половина восьмого. Я волновалась. – Облизываю губы. – Ты же обещала.

- Все, все, прости, это в последний раз. Честно, - она махает в сторону уродливых красоток и повторяет, - в последний. Мы поболтали, еще и чаевые были хорошие, а потом…

- Ладно. Одевайся. Я жду снаружи.

- Зои.

- Одевайся.

Искоса смотрю на блестящее, кружевное боди, прикрывающее лишь малую часть того, что вообще должна прикрывать одежда, и выхожу из комнаты. В баре пусто – для оголтелых нимфоманов слишком ранний час. Ох. Всеми силами пытаюсь прогнать с глаз ту картинку, когда моя мать в этом шикарном, дырчатом боди танцует на высоком табурете, но не выходит. Интересно, скольких же мужчин она сумела пленить, натащив на свое тело эти блестящие нитки? Отвратные мысли. Правда в том, что моя мать не нуждается в эротическом белье или вульгарном корсете для того, чтобы нарочно привлечь чье-либо внимание. Без макияжа, в свитере и джинсах она выглядит так, как хотела бы выглядеть я. И не только сейчас, а вообще. Жаль, что существует та часть мамы, о которой никто даже не подозревает. Вряд ли эти скупые кретины, засовывая ей в трусы десятки вспотевших бумажек, понимают, что перед ними не пустоголовая шлюха, а хорошая женщина.

- Зои, что мамочка опять нагундосилась?

Владелец бара никогда не отличался тактом. Но от него и не стоит ждать снисхождения, ведь даже жизнь над ним ни капли не разжалобилась, одарив того кривыми, грубыми чертами и толстым брюхом, как у каракатицы. Я улыбаюсь так, как только могу и отвечаю:

- Не ваше дело.

- Она мне три косаря должна. Напомни, слышишь, сопля? – Он подходит ко мне. Грозит пальцем, и я изо всех сил стараюсь держать себя в руках. Не стоит ждать от людей того, что им несвойственно. Например, вежливости от тупого барана.

- Я скажу.

- Умница. Вся не в маму. Пожелай ей плохого дня, и передай, что я жутко ее ненавижу.

Он уходит, а руки все чешутся. Ох, честное слово, еще раз скажет нечто подобное, и я прикончу его как бурито! Убираю с лица волосы и как-то обреченно осматриваюсь: клуб небольшой, со сценой и двумя пилонами. Возле круглых столиков – табуреты, и уже в который раз я думаю о матери, изгибающейся на этих подмостках именно так, как требуют покупатели. Стань шире, закинь ногу, прогнись, подойди ближе…

- Зои, пойдем.

Мама появляется со спины. Рассеянно хватает меня под локоть и тащит к выходу. На ней бежевое пальто, волосы собраны в тугой хвост. Косметику она стирала так усердно, что сейчас на щеках и под глазами остались красные подтеки, и я невольно прикасаюсь к мелким ранкам кончиками пальцев.

- Не нужно так тереть.

- Без разницы, - она нервно дергает головой, и моя рука падает вниз. Мы выходим на улицу, идем к подержанной, длинной Хонде. Все думаю о том, как бы продолжить злиться, но не могу. Почему-то все мое недовольство исчезает, едва я вижу перед собой ту маму, которая дула мне на коленки, сушила волосы, учила готовить яблочный пирог. Странно, как же человек может сочетать в себе такие поразительно непохожие вещи. И ведь всему виной это банальное желание жить: жить лучше. Мы отчаянно верим, что где-то кому-то гораздо легче, чем нам. И мы стремимся к идеалу, которого, на самом деле, не существует. – Ты зачем приехала?

- Я волновалась.

- Я сама могу о себе позаботиться. Не надо меня контролировать, Зои.

- Я не контролирую, просто тебя долго не было. А ты пообещала…

- Знаю, знаю, - она нервно достает из сумки ключи. Обходит машину, стуча по мокрому асфальту каблуками, и ловко запрыгивает в салон. Уже внутри она вновь начинает, - на моей работе тебе делать нечего.

- Хватит, а? Я же сказала, что просто не могла найти себе места. А ты, кстати, должна была прийти еще утром. Сейчас, сколько времени? Сколько? – Пожалуй, я нагло пользуюсь тем, что мама для меня скорее подруга, нежели родитель. Разница в возрасте у нас смешная. Она узнала о беременности, едва ей стукнуло семнадцать, а мой отец – или как еще называют человека, чье семяизвержение предопределило твое рождение – исчез практически в ту же секунду. Вот вам и конец судьбоносного уравнения: молодость плюс любовь определенно не равняется счастливому будущему.

Мама резко выворачивает руль, и машину неуклюже ведет в сторону. Сгибаю бровь:

- Ты в порядке?

- Конечно, в порядке. Просто терпеть не могу, когда ты меня не слушаешь. Не надо тебе шляться у меня на работе, уяснила? Ты не должна там находиться. Не должна видеть меня в таком виде.

- Перестань.

- Не перестану, - она отрывает взгляд от дороги. Смотрит на меня серьезно, и вроде как пытается спугнуть, однако я вижу лишь красивую женщину с пухлыми губами и широкими, острыми скулами. С едва заметными ссадинами от жесткой мочалки. С синяками под глазами от бессонной ночи. – Жди, звони, но бар обходи стороной. Я не для того терплю застрявшие в заднице стринги, чтобы ты забегала к нам на огонек.

- Боже, тогда перестань пить с этими проститутками.

- Контролируй, что говоришь!

- Мам, брось это.

- Разговор окончен.

- Почему?

- Потому что я так сказала. Не хватало, чтобы ты мне еще нотации читала. Зои, это не твое дело.

- Я просто хочу, чтобы ты…

- Что? – Она вновь бросает на меня дикий взгляд и пожимает плечами. На ее губах ярко-алая помада. Единственный штрих, от которого она никогда не избавляется. – Чтобы я стала лучше? Изменилась? Я классно провела время, и мне хочется и дальше его так проводить. Это не конец жизни, я не обязана сидеть дома, напевая тебе колыбельные, так ведь? Ты же у меня уже взрослая, вот и дай мамочке пожить.

- Это просто немыслимо. – Удивленно фыркаю. - Живи, пожалуйста, ради Бога. Только не надо сходить с ума и…

- Хватит.

- Но я, правда, волнуюсь.

- Волнуйся, сколько влезет, а на работу ко мне не суйся. Услышала?

- Но…

- Услышала?

Недовольно скрещиваю на груди руки. Разве это честно? Так и хочется закричать: ты же моя мама, черт тебя за ногу! Ты должна понимать, что упиваться в компании каких-то шлюх неправильно! И жить так неправильно! Ладно, да, нам нужны деньги. Для того и приходится работать в этом мерзком баре. Но чтобы еще и удовольствие получать? Отмечать, выманенные кружевными трусами, деньги? Тратить их так бескорыстно, будто дома в лишней сотне никто не нуждается? Нет, этого я определенно не понимаю.

- Что? – рявкает она, наверняка, увидев мое перекошенное от недоумения лицо.

- Ничего.

- Зои, прошу тебя, был сложный день.

- Я и молчу.

- Пожалуйста, солнышко, я не хочу ссориться.

- Мы и не ссоримся. Все в порядке. – Вздыхаю и поражаюсь, как же она так быстро сумела успокоиться и переключиться на Миссис Заботливая Мама. Может, действительно, есть особая кнопка? – Ты не думала о том, что я не вмешиваться хочу, а просто пытаюсь помочь?

Мама опять не смотрит на дорогу. Встречается со мной взглядом и усмехается.

- Когда за плечами столько ошибок, надеешься, что хотя бы дети сумеют их избежать. И я знаю, ты лучше меня, умнее. Поэтому не ходи за мной. А иди своей дорогой. И не в сторону этого отвратительного бара. А выше, Зои, настолько выше, насколько сможешь.

- Мам, я обожаю тебя, просто я за тебя боюсь. Алкоголь, он…

- …средство против многих неприятностей. Я не помню себя в твоем возрасте, вот и пытаюсь наверстать упущенное.

- Упущенное не наверстаешь.

Мама вдруг искренне смеется. Отрывает правую руку от руля и игриво взъерошивает мои и так спутанные волосы. Хихикает:

- Ну, голова же! Откуда такие мысли? Не в отца, зуб даю! В меня что ли?

Наконец, улыбаюсь.

- В кого ж еще. Идеальная мамочка, - сжимаю ее пальцы.

- Солнце, прости, что сорвалась. Не могу видеть тебя в баре, хоть тресни. Это как ножом по сердцу, понимаешь? Ты еще и застала меня в таком виде. Боже. Если решишь найти себе новую мамашу – я возражать не стану. Честное материнское!

- Нарываешься на комплименты, да?

Мама улыбается, широко, искренне. И это последнее, что я вижу, прежде чем нашу машину таранит нечто гигантское.

Успеваю уловить в воздухе чей-то крик. Думаю, он мой. Но кто знает? С мамой голоса у нас схожи. Может, это она мне что-то сказала? А затем мне жутко больно, будто разом все тело разламывают на две части. Я давлюсь собственным ужасом и вдруг отключаюсь.

Не знаю, сколько проходит времени. Открываю глаза и тут же испускаю болезненный стон от пронзившей все мое тело дикой боли. Темно, мне темно! Я пытаюсь дотянуться руками до лица, но не могу даже пошевелиться, и мычу нечто несуразное, ерзая вверх головой на сидении. Что происходит? Где я? Что за запах? Мама? Где ты? Почему ты не смотрела на дорогу? Почему я тебя отвлекала? Грудь разрывается от рыданий, которые не способны выйти наружу, и я только и делаю, что верчусь, стону, опять верчусь. Наконец, высвобождаю руку из-под какого-то тяжелого, острого куска металла и смахиваю с глаз черную пелену. Она липкая. Смахиваю еще раз и понимаю: это кровь. Она везде! Повсюду! Течет по моему лицу, щекам, подбородку, падает куда-то на перевернутую крышу автомобиля. Перевернутую… Нас протаранили. Нас могли убить!

- Мам, - хриплю я. В горле, будто тысячи осколков. – Мам! Мама!

И я тяну свободную руку к ней, и вдруг замираю. Кажется, это ее лицо. Оно тоже липкое, и оно жутко холодное. Не знаю, что в тот момент до меня доходит, но я вдруг взрываюсь таким диким плачем, что разбитые окна в машине неприятно и тягуче дребезжат. Извиваюсь изо всех сил и отталкиваюсь сдавленными ногами от пола.

- Нет, нет! Мама! – Опять касаюсь пальцами ее слипшихся волос. – Мама! Я сейчас, мам!

Во рту скапливается кровь. Я выплевываю ее, а она вновь катится вниз по моему горлу. И меня тошнит, выворачивает наизнанку. И, наконец, просыпаются звуковые рецепторы: я слышу визг запоздалых сирен. Затем включаются рецепторы вкусовые: кровь на вкус ржавая и прокисшая, как компот. А потом в себя приходит обоняние, и я ощущаю этот мерзкий, тяжелый запах гари, горелого, крови, резины, и в голове все смешивается. Я реву, реву, извиваюсь, бью ногами дно машины, будто это как-то сможет мне помощь. И ору так неистово до тех пор, пока меня не вытаскивают из салона чьи-то сильные руки.