Читаем Связанные (СИ) онлайн бесплатно

========== Связанные (PG-13) ==========

Хаз смотрит и не может остановиться.

Ночью, днем, в воздухе и на земле. Ему не важна внешняя обстановка – шлифованное пузо самолета или залитая солнцем аллея, тенистые лавочки Лондона или теплое кафе на перекрестке рядом с мостовой, – ему важен лишь Том и все, что с ним связано.

Все, что он носит в себе, как крошечный солнечный лучик, облаченный в человека. Все, что хранит под кожей и за мерным пульсом, прячет в морщинках и яркой улыбке. Все, что собирает с каждый днем с одной только целью – подарить другим, поделиться с миром.

Тайком, наедине с миллионной толпой, разом по обе линии фронта. Том такой Том: искрящийся мальчик, у солнца на побегушках, примеряющий маски изо дня в день.

Хаз знает его как облупленного.

Не то чтобы это повод для гордости – скорей для упоенного, тихого спокойствия. Он видел все его личины до единой, он знает весь спектр его возможностей как актера – но да, до сих пор не перестает удивляться, различая ластящегося наивно мальчонку и собранного и умудренного опытом джентльмена за прищуром родных карих глаз. Том – мим со статусом, профессиональный обольститель и двадцатилетний радостный паренек одновременно.

Звучит невероятно, но это так. Хаз проверяет на протяжении многих лет.

С ним просто сойти с ума: от бьющих прямо по макушке волн обожания, от передоза грациозными движениями и восхищенными взглядами, от всего – целиком и полностью, постоянно на ходу, на полубеге, не переставая удивляться происходящему вокруг.

Мир для Тома как большая, удивительная игрушка, и это просто восхитительно – наблюдать со стороны, с каким сосредоточением он весь отдается подобного рода игре. Как весь он – отсвечивающий мириадами лампочек-клеток – кружится среди жизненной мишуры, не теряя голову от быстрой смены реалий.

Хазу нравится быть рядом в эпицентре событий, держать за руку – пускай мысленно – и ощущать ежесекундные всплески эмоций.

Ему нравится – исключительно потому, что это действительно важно. Потому что – оба они прекрасно в курсе – Хаз для Тома якорь, спасательный круг и нулевой километр.

Он держит его стремительный мир на оси и не дает пойти ко дну.

***

– С добрым утром.

Хаз – наблюдатель во всех смыслах, которые подразумевает это слово. Он негласный смотритель чужой – слишком дорогой – жизни; он строгий охранник у одиночной камеры с перечнем необходимых удобств. И если Том говорит, что Хаз – его личный агент, то тут не надо искать преувеличений.

А вот скрытый смысл обнаружить стоит. Из Хаза вышел бы неплохой Бонд – но персонального, конечно, разлива.

– С добрым.

Том улыбается так, что другим не различить – трепетный перед тобой юноша или уверенный мужчина, и Хаз улыбается в ответ. Ведь улыбка, что служит хамелеоном для тысяч фанатов и миллиардов зрителей, ему вполне знакома.

И даже не «вполне», а «очень хорошо».

И в этом еще один плюс его работы – помимо извечного нахождения подле и возможности коснуться рассыпавшихся по подушке волос без преодоления безумных по счету миль.

– Ты ведь помнишь, что я считаю тебя идеальным?

Звучит донельзя влюбленно и как заядлое клише из романтических фильмов, но в их случае фраза похожа на правду. Фраза – и есть правда.

Потому что Хаз считает необходимым напоминать об этом Тому всякий раз, как солнце расцветает золотом на простынях. Простынях, пахнущих их смешавшимися в клубок телами.

Потому что Том занимается тем же – в своей инсте, в десятках дурацких рисунках от руки, – доказывая привязанность невозможностью отпустить хоть на миг.

– Помню. А ты, – подтягивается на руках чуточку ближе, чертит загорелыми пальцами круги на чувствительной коже около сердца, – ты помнишь?

– Что именно?

Хаз задыхается – всегда, постоянно, от всех мимолетных касаний – и чувствует себя невероятно комфортно в их маленьком пестром мирке. Мирке, который они возвели крепостью на перепутье карьеры и восхождения к славе; мирке из ваты, сумасшедшего смеха и долгих перелетов – бетонно-крепких кирпичиков счастья со вкусом шампанского.

– Что ты для меня – такой же.

– Неповторимый?

– Неповторимый. А еще восхитительный.

Он надеется, верит – как и Том, целующий ему ключицы, – что эта крепость никогда не падет.

И что они не сдадутся без боя.

Так ведь поступают супергерои, верно?

========== Коротко о страсти (Spideytorch, R) ==========

Комментарий к Коротко о страсти (Spideytorch, R)

Spideytorch = Человек Паук/Джонни Шторм

Да-да, фанкастим на его роль Остерфилда :)

– Что это ты там смотришь?

Дрожит, как после горячки, вперился в телевизор и не отрывает глаз. Смеется, и губы тонкие растянуты в искренней, заразительной, яркой улыбке.

– Джонни? – Питер стягивает кроссовки пяткой об пятку и пробирается плавно по коридору.

Вокруг бардак, творческий хаос, больше похожий на хаос раздолбайский – и, знаете, это так хорошо, что тетя Мэй решила вдруг устроить себе затяжной шоппинг именно на этих выходных.

– Я и не думал, что ты настолько хорош!

Паркер замирает, не дойдя нескольких шагов. Черт! Где Шторм откопал эти диски?

На экране ноутбука – он сам, весь из себя напыщенный, двенадцатилетний, дергается судорожно под дикий, сумасшедший бит. Глаза полуприкрыты, тело двигается в каком-то невообразимом такте, и даже не поймать, не уследить.

Боже, он и сейчас помнит эту песню, льющуюся прямо навстречу, обволакивающую комнату веселой трелью.

– Какого?..

– Я слишком долго тебя ждал, мне стало скучно, – Джонни кривит губы и смаргивает смешинки-слезинки.

Милый, солнечный настолько, что аж дыхание спирает где-то в горле.

– И ты решил?..

– Теперь, мне кажется, я перестал быть самым горячим парнем на планете, Паркер! – не дает договорить и подскакивает со стула.

Вроде бы, старше, вроде бы спокойнее должен быть и выдержаннее – но нет, срывается с цепи по единому щелчку. Иногда Питеру кажется, что крыша у Шторма не зафиксирована там, где ей стоит быть. От слов «совсем», «совершенно», «ничуть».

– Будоражишь, Паучок, – прерывает поток бессвязных мыслей поцелуем под ухо.

Питер думает возмутиться: вообще-то они договаривались на обычные дружеские посиделки с Джонни и Недом, на фильмец и вкусный, хрустящий поп-корн! И где? Где все это?

– Очень и очень, – подхватывает под колени и рывком водружает на стол.

Сильный, возбужденный, все еще весело посмеивающийся. Почему Паркер до сих пор не пытается сопротивляться?

– И тогда-то мордашка была милой, а теперь… все, беда.

– Неужели настолько? – Питер уворачивается от горячего выдоха в шею, все еще смутно надеясь на кино, лего или что-нибудь в братанском духе.

Братанском, боже… кого он обманывает?

Когда между ними все перестало быть по-братски?

– Да брось!

Джонни чувствует, напрягается – он вообще ощущает любую перемену настроения, словно датчик под кожу себе вшил, чуткий поганец – и отодвигается сам.

– Ты серьезно думаешь, что я мотаюсь к тебе собирать фигурки и очередную Звезду Смерти? – заглядывает в глаза, и Питер может различить чертинки-точечки по голубой радужке. – Оставь это занятие Неду, Пит, между нами слишком много миль для скучного вечера вдвоем.

Наверное, он прав. Наверное – но Паркеру иногда так хочется чего-то теплого, обыденного, простого. Чего-то, что совсем бы не напоминало жаркий перепихон двоих супергероев между миссиями.

– Пит, – тянет звучно и требовательно, а затем прикасается рукой к шее.

И. о. боже.

Да, пальцы Джонни всегда влияли на него именно так.

Питер тоненько скулит и поднимает взгляд, еще недостаточно уверенный, но уже распаленный. Шторм, видимо, только этого и ждет – прижимается сразу, ввинчивается между ног, чтобы площадь соприкосновения вмиг стала больше, и начинает накаляться.

Солнечный лучик. Крохотная искорка. Пылающий уголек.

– Станцуешь для меня потом? Спорю, теперь у тебя это получается лучше!

Ржет бессовестно, и Питер легонько бьет его по плечам, одновременно притягивая к себе. Джонни отзывается хриплым «ну пожалуйста!» и широким мазком языка по впадинке между ключиц.

– Дурацкие свитеры, – помогает стянуть через голову и сдавленно шепчет бессмыслицу, водя по бокам пламенными по ощущениям ладонями. – Зачем ты прячешь под ними свое тело?

Шторм любуется откровенно, и Питер закусывает губу. Гормоны стучат по черепушке, таранят сознание, но он все еще держится – держится из последних сил. Потому что в противном случае они точно разгромят к чертям всю его комнату.

И тетя Мэй этого не простит.

– Ой, да ладно, Питер, – Джонни замечает: замечает все, – не пытайся контролировать. Это называется «страсть», уясняешь? Ее не получится загнать в строгие рамки. Слышишь? Это стр-расть. Повторяй по губам.

По одной букве на взятый между поцелуями вдох. На вдох короткий и рваный настолько, что до рези в легких и пятен перед глазами. Воздуха мало – и Шторм делится своим, раскаленным, жаром пышущим, с привкусом гари.

– «С».

Джонни давит пальцем на плечевые косточки, прослеживает дорожку из родинок вниз по руке.

– «Т».

Задевает носом по носу, снова смеется – светло так, удивительно, – и Питеру чудится, будто у него стая бабочек родилась в животе.

– «Р».

Шторм поддевает пряжку ремня, ногтями скребется в ширинку – безумный, заводной и снова безумный, – чуть прикусывает кожицу на нижней губе.

– «А».

Паркер приподнимается сам, позволяет стянуть с себя джинсы вместе с бельем и обхватывает, льнет обратно. На сей раз – крепче, ногами прямо за поясницу.

– «С». А ты хорош, Паучок.

Питер старается прошептать ему нечто вроде «заглохни, дурень!», но задыхается от беглого касания к внутренней стороне бедра. Ловит за ткань серой кофты и решительно мнет, движениями умоляя «сними», «будь ближе», «лишь кожей к коже и никак иначе».

– «Т».

Джонни понимает – усмехается лукаво, избавляясь поспешно от остатков одежды – и уверенно кладет ладонь на колено. Юркий, ловкий, жадный, как летом лесной пожар. Питер в нем действительно теряет дыхание – а еще ориентацию в пространстве и времени, себя самого с последними трезвыми желаниями в придачу.

– Ах!..

Закончить не успевает: давится, охает, глаза распахивает, когда Паркер сам прикусывает игриво кадык и ласково-сладко трется макушкой о висок. Когда крепче впечатывает в себя – и позволяет, раскрывается навстречу.

– О танцах не проси, – сдавленно и заранее сбито, словно совсем уже рядом с бездной, на самом ее краю, в шаге от безвозвратного падения. – Иначе останешься без другого…

Подростки – что с них взять? Подкаты на уровне детского сада – и “первоклассный”, “мастерский”, полный эмоций шантаж.

– Понял, – второго приглашения Джонни не надо, они сталкиваются лбами, ладонями, цепляются друг за друга, как охваченные огнем.

Пылающие. Взорвавшиеся изнутри.

Молодые и красивые – а еще счастливые до звездочек под веками.

========== Ты думаешь, они не знают? ==========

— Ты действительно наивно полагаешь, что фанаты ничего не подозревают?

Харрисон говорит тихо и старательно отводит глаза. Ведет пальцами по ободу бокала, аккуратно качает в ладони. Под стеклом пузырится шампанское, легко поблескивает в ярком свете блестками-шариками. Оно нежно-золотистое и, как говорит этикетка, просто замечательное на вкус.

Пробовать его совсем не хочется.

— О чем ты?

В голове у Тома каша, а по жилам — вместо крови — истинно-ребячий восторг. Турне по миру чудится ему сказкой, чудесной, удивительной сказкой, и он почти не обращает внимания на то, сколько сил качают из него выступления и перелеты.

Хазу это не нравится.

— Например, о том, что ты очень палевно виснешь на мне на всех фотках. Или о том, что постоянно постишь в Инсту видео, где мы вместе. Или о том, что постоянно благодаришь меня в интервью. Что носишь…

— Понял, — Холланд лениво поправляет галстук, отставляет шампанское и меняет дислокацию на диване. — Можешь не продолжать.

Теперь он ближе, значительно ближе. Настолько, что видно каждую эмоцию в глубине веселых глаз.

Хаз замирает на секунду: ему просто нужно перевести дыхание, потому что в груди уже давно непозволительно тяжко, а поперек горла застрял массивный сухой ком. Том восхитительный, и пахнет от него так вкусно, что кружится голова: клубничным джемом, мускусом и новым одеколоном.

Решение расставить точки над i после очередного банкета в очередной стране, наверное, было не очень хорошим и продуманным.

— Харрисон, — глухо говорит Том и, обернувшись по сторонам, припадает на кожаную спинку, начиная шептать ему в самое ухо, — я не держу людей за идиотов. Тебе это отлично известно.

— Тогда к чему все это? — Хаз борется с дрожью вдоль позвоночника и усиленно таращится в ростовое окно напротив. — Взять хотя бы тот пост, что мы залили в сеть пять минут назад. Зачем он?

Огоньки ночного города, оказывается, такие красивые, что режут без ножа. Расплываются цветастыми пятнами, щекочут нервы.

В комнате душно, и чертов галстук — такой же, чтоб его, как у Тома! — сдавливает шею. Сложно дышать, а внутри, как назло, пусто, и кажется, что если Том ответит, Хаз не сможет связать и пары слов для реакции. Хорошо, что хотя бы Джейкоб ненадолго вышел из номера.

— Нам весело, — Холланд мило хмурит брови, и его голова, заваливаясь, сползает на плечо друга. — Чего ты загоняешься, чувак?

Он спокоен, умиротворен и совершенно не контролирует свои движения. Хазу от этого дурно: вихрастая макушка замирает на плече и спускается ниже. Том резко дергается, подминает под себя ноги, и как-то так получается, что укладывается калачиком прямо ему на колени.

Воздух застревает в легких.

— То, что думают люди — пустые домыслы, — Том смаргивает, а потом поднимает расслабленную руку и кладет Остерфилду на колено. — Ты же знаешь, что на самом деле у нас все иначе, а не как выходит с их суждений.

Очерчивает пальцами коленную чашечку, чуть елозит, укладываясь удобнее, и, повернув голову, оставляет легкий поцелуй на ляжке. Губы прожигают даже сквозь ткань, и Харрисон заливается краской.

Действительно, все иначе. Вместо вымышленных лежаний в обнимку у них быстрые перепихи в туалетах самолетов, вместо жаркого секса в гримерке — выходные, проведенные у туманного озера. Холланд любит делать все наоборот, и это не перестает поражать.

Вот ведь человек-открытие. Кажется, Хаз любит его именно за это.

— То есть ты не подогреваешь их?

Щурится недоверчиво и, помедлив, опускает ладонь в мягкие волосы. Зарывается, оттягивая мелкие прядки, ласкает неторопливо кожу головы. Смотрит, как чувствительный Том поскуливает от удовольствия, и улыбается.

— Может, самую капельку.

— Капельку?

Надавливает сильнее, а второй рукой опускается на шею. Пересчитывает выступающие над воротом идеально-белой рубашки позвонки, ведет линии от мочки уха и точками прикосновений отмечает родинки. Том закусывает губу, нетерпеливо дрыгает ногой и утыкается носом ему в брючину.

— Не помни штаны, ладно? Так все-таки: “капельку”?

— Может, и не капельку. Больше, наверное.

— Ты провоцируешь их, Том, — хмыкает Харрисон и обхватывает ладонью под подбородком. — В открытую.