Читаем Священник (ЛП) онлайн бесплатно

Посвящается Дуэйну и Мередит Сверчински, душе Филадельфии, а также Тому и Десу Кенни, сердцу племен.

Ан Сагарт[1]

…Священник

Те Благословенные Руки

Помазанные маслом

Последнего исцеления

Таинство религии

Уже десятилетиями

Набожно верили в тебя

Твои пальцы касались плоти

Невинных

Поверивших

В слова, растерявшие весь смысл, кроме изнасилования

И содомии

Проповеди

Далекие от Горы

Любых ритуалов

Ты охотился на

Тела еще

Незрелые

Чтобы надругаться

Над храмами вчерашнего детства

Хищник в благочестии

Осквернитель

От креста

Той самой паствы

Что ты защищал

Порочны заповеди

Что ты

Передал нам

В прахе

Первая буква твоего имени

Отсылает к твоему призванию

Вырвано из священного текста

Красное хлещет из твоих уст

Чтобы изрыгнуть

П… педо…[2]

Что я лучше всего помню о психиатрической лечебнице

психушке

дурке

доме для душевнобольных,

так это как черный спас мне жизнь.

Чтоб в Ирландии?.. Черный спас жизнь? Как бы, можете себе вообще такое представить? Признак новой Ирландии и, возможно, — только возможно, — показатель смерти старого Джека Тейлора. Действительной вот уже пять месяцев, когда я сидел развалившись в кресле с ковриком на коленях и таращился в стену. Ждал приема лекарств, мертвый во всем, не считая формальностей.

Хоть отмывай.

Черный наклонился надо мной, тихо постучал по голове, спросил:

— Йо, бро, есть кто дома?

Я не ответил, как не отвечал все последние месяцы. Он положил мне руку на плечо, прошептал:

— Сегодня в Голуэе будет Нельсон, mon[3].

Mon!

Во рту стояла сухость, всегда, от высокой дозы. Я прохрипел:

— Какой еще Нельсон?

Он посмотрел на меня так, будто мне еще хуже, чем он думал, ответил:

— Мандела, mon.

Я с трудом приподнял разум из ямы с гадюками, которые так меня и поджидали, и выдавил:

— А меня… это… колышет?

Он задрал свою футболку — с камерунской командой — и я отшатнулся: первый удар реальности, той реальности, от которой я бежал. Грудь израненная, жуткая, с суровыми рубцами. Все туловище бороздили белые, да, белые шрамы. Я охнул, вопреки себе вспомнив о своей человечности. Он улыбнулся, сказал:

— Меня собирались депортировать, mon, вот я себя и поджег.

Он достал из джинсов зажигалку и пачку «Блю Силк Кат» на десять штук, сунул сигарету мне в зубы, запалил, сказал:

— Теперь ты тоже куришь, бро.

Бро.

Вот это вдруг пробилось и глубоко меня тронуло. Начало процесс возвращения. Он тронул меня за плечо, сказал:

— Ты уж оставайся тут со мной, mon, слышал?

Я слышал.

Приехала тележка с чаем, он взял две чашки, сказал:

— Я навалю сахару — раскочегарим тебя, распалим твое моджо.

Я охватил руками чашку, почувствовал слабое тепло, рискнул глотнуть. Хорошо — сладко, но уютно. Он пристально наблюдал за мной, спросил:

— Возвращаешься, бро? Возвращаешься оттуда?

В крови побежал никотин. Я спросил:

— Зачем? Зачем мне возвращаться?

Большая улыбка, невозможно белые зубы на фоне черной кожи. Сказал:

— Mon, пока ты там сидишь, прогораешь зря.

Так все и началось.

Я даже ходил в больничную библиотеку. За ней присматривал старик лет под семьдесят, в черных штанах и черной толстовке. Сперва мне показалось, что у толстовки белый воротник, но потом я, к своему ужасу, разглядел, что это перхоть. У него был вид священника, важное выражение, словно он прочитал руководство для библиотекарей и принял близко к сердцу. Только здесь во всей округе стояла тишина, не слышался тихий страх, такой очевидный в других комнатах.

Я решил, что он священник; он уставился на меня и сказал:

— Ты думаешь, что я священник.

Он говорил с дублинским акцентом, а в нем всегда есть нотка агрессии, словно их раздражают калчи (деревенские олухи) и они готовы к битве с любым простолюдином, что посмеет бросить им вызов. А вопросы дублинцы всегда воспринимают как вызов. Я тогда еще не привык общаться с людьми. Помолчишь с мое, слушая только белый шум, разучишься говорить словами. Впрочем, после всего, что я перенес, я уже ничего не боялся и не сдулся бы перед каким-то придурком. Отрезал:

— Эй, я о тебе вообще не особо думал.

Пусть знает голуэйских. Хотел-то я сказать скорее: «Блин, шампунь от перхоти купил бы, что ли», — но уж бог с ним. Он хохотнул, словно приглушенный баньши, сказал:

— Я параноидный шизофреник, но не волнуйся, принимать таблетки я не забываю, так что здесь ты в сравнительной безопасности.

Внимание привлекало слово «сравнительно». Он взглянул на мое запястье — пустое — и сказал:

— Уже столько времени? Пора заправиться кофеином. Без меня чтоб не воровал — я пойму, я пересчитал все книги дважды.

Мне бы и в голову не пришло красть книжки, но раз уж угрожает дублинец? Ассортимент состоял из Агаты Кристи, кратких содержаний от «Ридерз дайджест», Сидни Шелдона и трех Джеки Коллинз. На отшибе стоял очень древний томик, словно пацан, которого не отобрали в команду. Я взял. Паскаль, «Мысли».

Украл.

Даже не думал, что вообще его раскрою.

Ошибался.

Я отказался от лекарств, начал гулять по округе — хромая нога ныла после стольких месяцев бездействия. Чувствовал, как глаза возвращаются из своих взглядов-на-тысячу-миль, поближе от тех мертвых краев. Через пару дней меня вызвали в кабинет психиатра, к женщине лет шестидесяти по имени Джоан Мюррей. Лишнего веса у нее хватало, но она умела его носить, а руки у нее были кожа да кости. Кладдахское кольцо[4] на безымянном пальце левой руки, с сердцем внутрь.

— Ты меня удивил, Джек, — сказала она.

Я ответил натянутой улыбкой — как когда впервые надеваешь форму гарды[5]. У такой улыбки нет никакой связи ни с юмором, ни с теплом, зато полно — с враждебностью. Психиатр откинулась, размяла пальцы, продолжила:

— Здесь чудес не бывает. На меня не ссылайся, но здесь — здесь чудеса умирают. За все свои годы не видела такого возвращения, как у тебя. Что произошло?

Мне не хотелось говорить правду — боялся сглазить. Ответил:

— Мне сказали, наши продали Дэвида Бекхэма.

Она рассмеялась, ответила:

— Сойдет. Я связалась с бангардой[6] Ни Иомаре — это она тебя привезла, до сих пор интересовалась твоим состоянием.

Ни Иомаре. Или Ридж[7], если в переводе. Дочь старого друга, вынужденная союзница в ряде дел. Наши отношения были колючими. злобными, враждебными, но необъяснимо долговечными. Как брак. Цапались, словно крысы в западне, вечно огрызались и скалились друг на друга. Как объяснить динамику или неблагополучность нашего союза? Может, с этим как-то связан ее дядя, Брендан Смит. Он был моим периодическим другом, надежным источником информации и когда-то — полицейским. Его самоубийство потрясло нас обоих. Теперь уже она вопреки себе стала моим источником. Я помогал ей показаться в лучшем свете перед начальством, и, может, мое участие в ее жизни поддерживало жизнь его духа. Она тоже была одиночкой, изолированная от своей сексуальной ориентации, вечно настороже. Не имея других, мы цеплялись друг за друга — не то партнерство, о котором мы оба мечтали. Ну или что уж там: просто мы оба настолько странные, настолько не такие как все, что больше никто не мог нас вытерпеть.

— Помнишь, как сюда попал? — спросила психиатр.

Я покачал головой, спросил:

— Можно закурить?

Она встала, подошла к шкафу, достала тяжелую цепочку для ключей и открыла его. Хотите знать саундтрек психушек — это звон ключей. И низкий стон разлагающегося человеческого духа, перемежаемый вздохами пропащих. Она достала пачку «Б энд Н», сняла целлофан, спросила:

— Пойдут?

А что, есть выбор?

— От них кашель, — ответил я.

И она снова рассмеялась. Спички нашла не сразу, но наконец закурила мне, сказала:

— Ты алкоголик, Джек, и уже был у нас раньше.

Я не ответил.

А что тут скажешь? Она кивнула, словно хватило и этого подтверждения, продолжила:

— Но в этот раз ты не пил. Удивлен? По словам гарды Ни Иомаре, ты уже какое-то время чистый. После смерти ребенка…

Я прикусил фильтр, поставил ее слова на паузу.

«После смерти ребенка».

Я видел эту сцену с ужасной четкостью. Мне поручили Серену Мей, ребенка с синдромом Дауна моих друзей Джеффа и Кэти. Эта девочка — только она чего-то стоила в моей жизни. Мы сблизились; ей нравилось, когда я читал ей вслух. Стоял душный день, я открыл окно на нашем втором этаже. Недавнее дело меня измочалило, я был весь в себе. Девочка выпала в окно. Тихий вскрик — и нет ее. После этого мой разум просто отключился.

Я взглянул на психиатра. Она добавила:

— Ты ходил по пабам, брал виски, пинты «Гиннеса», аккуратно расставлял и просто смотрел на стаканы.

Она помолчала, чтобы до меня дошло, что я не пил, и потом:

— Сюда тебя привезла твоя бангарда.

Она подождала, и тогда я сказал:

— Какой жуткий перевод выпивки.

Ни смеха, ни даже улыбки. Спросила:

— Какие у вас… отношения? С ней.

Я чуть не рассмеялся, хотел ответить «охрененно агрессивные». Но попробуй это еще сходу выговори. Когда я не сказал ничего, она продолжила:

— Ты покидаешь нас завтра. За тобой приедет Ни Иомаре. Ты готов выписываться?

Готов ли?

Я затушил сигарету в медной пепельнице. На ней в центре был питчер, надпись

ГАА, ЕЖЕГОДНЫЙ СЪЕЗД.

Сказал:

— Готов.

Она смерила меня взглядом, затем:

— Я дам свой номер телефона и рецепт на слабое успокоительное, чтобы продержаться первые дни. Не стоит недооценивать, как трудно возвращаться в мир.

— Не буду.

Она покрутила колечко, сказала:

— Тебе стоит записаться в АА.

— Ага.

— И не ходить по пабам.

— Так точно, мэм.

Слабая улыбка. Она встала, протянула руку, сказала:

— Удачи, Джек.

Я пожал руку, ответил:

— Спасибо.

Уже был на пороге, когда она добавила:

— Я болею за Ливерпуль.[8]

Я чуть не улыбнулся.

Тем вечером я впервые по-настоящему ужинал в людях. Атмосфера в столовой стояла приглушенная, почти религиозная. Длинные столы, почти под сотню пациентов. Прелести транков. Я взял тарелку с сосисками, картофельным пюре и черным пудингом. Чувствовал вкус, почти наслаждался, пока не включили телевизор. Он висел над залом на стальных кронштейнах, прикованный. Что? Кто-то сопрет, что ли? Церемония открытия Паралимпиады в Ирландии. И волна головокружения, когда на экране появилось лицо ребенка с отклонениями. Причина, почему я здесь. Я отодвинулся от стола, поднялся. Подошла женщина со спутанными черными волосами и сгрызенными до крови ногтями, спросила:

— Не будешь доедать?

Трепет в груди. Струйка пота по спине, рубашка промокла. Серена Мей, единственный лучик света в моей темнеющей жизни.

Мертва.

Три года от роду и погибла, потому что я расклеился, не уследил. Когда я рванул прочь из столовой, какой-то пациент окрикнул:

— Эй, зря еда пропала!

А мне в ужасе показалось, он сказал: «Она упала».

На следующее утро я собрался к отъезду. В наплечной сумке — брюки, одна рубашка и четки.

Ирландский набор для выживания.

А, ну и Паскаль.

Я пошел искать того черного, поблагодарить за помощь. Хотел подарить пачку на двадцать сигарет. Психиатр дала их вместе с успокоительным. Черный стоял в общей комнате, таращился в газету. Говорю «таращился», а не «читал», потому что газета была вверх ногами. Я уже узнал, что его зовут Соломон, и окликнул:

— Соломон.

Без ответа.

Я подошел, повторил. Он сполз по стене. Медленно поднял глаза и спросил:

— Я вас знаю?

— Да, ты вытащил меня обратно, помнишь?

Предложил сигареты, а он капризно ответил:

— Не курю, шеф.

Я хотел коснуться его руки, но он вдруг издал пронзительный вопль и сказал:

— Отвали, белыш!

Потом, через несколько месяцев, я звонил в больницу, спрашивал, можно ли его навестить, и узнал, что пришли документы на его депортацию — правительство высылало по восемьдесят неграждан в день. Взяв две сырых простыни, накрахмаленных тем утром, он повесился в прачечной.

Новая Ирландия.

1953. Дом пастора католической церкви в Голуэе.

Священник снимал ризу, служка ему помогал. Священник поднял бокал вина, сказал:

— Попробуй, ты хорошо себя вел.

Семилетний мальчик побоялся отказаться. Вкус был сладкий, но в животе началось теплое свечение.

Попе было больно, и священник дал ему полкроны. Потом, уходя, священник прошептал:

— Не забывай — это наш маленький секрет.

Монашка собирала ноты. Она любила этот утренний час, когда солнце струится через витраж. Душная ряса давила, но она терпела ради душ в Чистилище. На последней скамье она нашла бумажку в десять евро, почувствовала искушение забрать и потом пировать мороженым. Но, перекрестившись, сунула в ящик для бедных. Бумажка скользнула легко, потому что ящик стоял пустой; кто нынче дает милостыню?

Она заметила, что дверь в исповедальню приоткрыта. Поцокала языком с дрожью раздражения. Отец Джойс вышел бы из себя, если бы увидел. Он страсть как любил порядок — командовал в церкви как в армии, божественном войске. Монашка спешно подошла и толкнула дверь, но та не поддалась. Уже не на шутку рассердившись, она поспешила в соседнюю дверь и заглянула через решетку. Ее крик слышали даже на Эйр-сквер.

На полу исповедальни лежала отрубленная голова отца Джойса.

Давно уж нет страны святых и ученых. В эпоху угасающего благополучия уже не считались национальным ужасом ограбления священников, изнасилования монашек. Они были на подъеме. Из-за потока скандалов, захлестнувшего церковь, люди утратили веру в то единственное, что еще казалось неуязвимым.

Но обезглавливание отца Джойса потрясло даже самых зачерствевших циников. Редакторская колонка «Айриш Тьюнс» начиналась так:

Мы погрузились во тьму.

Главный дублинский наркобарон объявил вознаграждение за поимку убийцы. Премьер-министр на пресс-конференции просил о спокойствии и понимании.

Куда там…

Ридж приехала на желтом «датсуне». Увидев мое выражение, спросила:

— Что?

И мы вернулись к нашим обычным агрессивным отношениям. Наши редкие моменты теплоты можно пересчитать по пальцам одной руки — и все-таки мы без конца пересекались, все-таки наши судьбы, хотели мы или нет, необъяснимо сплелись. Я улыбнулся, спрашивая себя, куда делись элементарные приличия, простое «Привет, как дела». Спросил:

— Машина… новая?