Читаем Светка онлайн бесплатно
Илья Войтовецкий
Светка
Повесть
- ...Светка!
Она взглянула, ещё не узнав, но уже узнавая.
- Светка?!
- Да!..
- Светка, это ты?
Передо мной стояла пожилая... чересчур пожилая... передо мной стояла старуха - маленькая, сутулая; русые волосы перемешались с седыми; глаза... тусклые, когда-то серые... Вот они оживились.
- Не признал?
- С трудом.
- Изменилась?
- Изменилась...
- Постарела?
- Не... н-не помолодела.
- А я-то думала!..
Я перекинул рюкзак с её плеча на моё, наклонился, чтобы спрятать лицо, схватил чемодан и побежал на полшага впереди неё, пытаясь справиться с собой, преодолеть гримасу испуга, недоумения, ещё чего-то - вместо радости встречи - через столько-то лет... Светка!
Гудела центральная автобусная станция, сновали люди: входили, выходили, проходили, стояли, бежали, отставали, догоняли, продавали, покупали - всё это было не для меня, проходило стороной, существовало в ином измерении. Мы вышли из-под арки; я, наконец, опустил багаж, подавил в себе непонятное волнение ли, потрясение или испуг, обернулся.
- Здравствуй, Светка.
Была весна, я заканчивал четвёртый класс и не выпускал из рук том "Избранных произведений" Тургенева. Разумеется, я читал не "Муму", этим меня уже успели напугать в школе ("классовая сущность отношений между вдовой-барыней и её глухонемым дворником Герасимом"), и не "Записки охотника" - их я оценил позднее. В школьной библиотеке я взял солидный, страниц в шестьсот или семьсот, фолиант и читал, читал; даже теперь, спустя полвека, мне помнится
"Помнится, в то время образ женщины, призрак женской любви почти никогда не возникал определёнными очертаниями в уме; но во всём, что я думал, во всём, что я ощущал, таилось полусознанное, стыдливое предчувствие чего-то нового, несказанно-сладкого - женского."
Меньше полугода назад мне исполнилось одиннадцать лет.
Мы переехали на новую квартиру. Теперь я понимаю, насколько приблизительно можно назвать то, куда нас поселили, квартирой - так же, как и предыдущее наше полуподвальное пристанище, оно, конечно, квартирой не было. Комната, комнатка, каморка: два метра в длину, два в ширину; окно выходило во двор ремесленного училища, в котором отец работал старшим бухгалтером, дверь открывалась в тёмный коридор, протянувшийся сквозь барачного типа одноэтажное строение; пространство между окном и дверью вмещало две табуретки, скамеечку-недомерочку и один-единственный функциональный предмет домашнего обихода, кем-то неумело сколоченный столик-тумбочку; за ним мы, то есть мама, папа и я, по очереди завтракали, обедали и ужинали, я готовил уроки, а мама готовила пищу, мыла посуду, шила и штопала; внутри хранилось бельё, лежали мои учебники и немногочисленные книги семейной библиотеки ("Как закалялась сталь" Николая Островского, "Повесть о настоящем человеке" Бориса Полевого, "Белая берёза" Михаила Бубеннова, "Кавалер Золотой Звезды" Семёна Бабаевского). В углу нашего жилища, торчком до потолка, стояли два набитых соломой матраца; их на ночь раскладывали на полу от стены до стены, и мы, папа, мама и я, прижимаясь друг к другу, устраивались на ночлег.
В первое же после вселения утро мама сказала:
- Ребёнок должен пить парное молоко. Каждый день!
Корову держали в доме напротив. Мама вручила мне двухлитровый алюминиевый бидон, и я отправился к новым соседям.
Май, самое его начало, на Южном Урале - весна. Серая унылость парков и палисадников внезапно расцвечивается пятнышками первых глянцевых листочков. Дружно пробивается трава.
Я пересёк улицу. Тесовый забор, дощатые ворота; калитка незаперта; крыльцо в три ступени, приотворённая входная дверь, небольшие сенцы, ещё дверь, обитая войлоком. На стук никто не отозвался или за скрипом половиц я не расслышал, потоптался, потянул за ручку, дверь тонко взвизгнула. В глаза, уже попривыкшие к сумраку сеней, ударил свет; голова моя закружилась: в нескольких шагах от меня...
"В нескольких шагах от меня... стояла высокая, стройная девушка... в движениях девушки (я её видел сбоку) было что-то такое очаровательное, повелительное, ласкающее, насмешливое и милое, что я чуть не вскрикнул от удивления и удовольствия... я всё забыл, я пожирал взором стан и шейку и красивые руки - и слегка растрёпанные белокурые волосы... В это самое мгновение и девушка обернулась ко мне... Я увидел огромные серые глаза на подвижном, оживлённом лице..." ...и понял: это ОНА!
Героиня моего начинавшегося романа мыла выставленную из оконного проёма зимнюю раму, стоявшую на стуле у стены. Створки окна были распахнуты в палисадник; в комнату заглядывали тополиные ветки со свежими, ещё клейкими, по-весеннему пахучими листочками. Поднятая рука девушки держала тряпку и прижимала её к оконному стеклу, по которому струился ручеёк грязноватой мыльной водицы.
Я, поражённый, стоял у двери с бидоном в руке. Мне шёл двенадцатый год.
Светка была на два с половиной года старше меня. Она уже целовалась с мальчишками из нашего ремесленного училища. Я даже знал - с кем, она сама мне показала. Один был коренастый прыщавый детдомовец Витюн, другой - совсем низкорослый шкет по прозвищу "облезяна" - со сломанным передним зубом, подбитой губой и перекошенным носом.
Закончился учебный год. Я получил полагавшуюся мне похвальную грамоту (так решили мои родители, значит, так тому и должно было быть). У Светки в табеле стояли одни тройки. Я завидовал ей: Светкина мама не наказывала дочь за плохие отметки. Мне попадало даже за четвёрки.
Утром, выслушав обычные родительские наставления, я проглатывал завтрак, зажимал подмышкой "Избранное" Ивана Сергеевича Тургенева и босиком, в сатиновых маминого пошива трусах, голопупый, оставляя за собой хвост долго неоседавшей дорожной пыли, бежал к дому напротив.
У наших соседей был большой двор с огородом, с грядками моркови и укропа и с кривобокой уборной в дальнем, заросшем репейником и крапивой углу. Около дома росли три высоких тополя; под ними, в тени на траве, стояли две врытые в землю скамейки и грубо сколоченный деревянный стол между ними. На стол я укладывал увесистого И.С.Тургенева, забирался коленями на скамейку и, уложив подбородок в ладони, читал Светке вслух.
Светка лежала на траве, смотрела в небо и ковыряла травинкой между зубами. Временами я переводил на неё взгляд, потому что тургеневские эпитеты имели к ней, по моему мнению, самое прямое отношение. А она закидывала ногу на ногу, подол её лёгкого платьица сползал с колен, и взгляду открывались бёдра, низ живота и сводивший меня с ума светлый пушок. Светку это не беспокоило. Я же, торопливо уводя глаза в книгу, долго не находил строку... наконец, вот оно, нужное место (персонажи играли в фанты),
"...опустил руку в шляпу, взял и развернул билет... Господи, что сталось со мною, когда я увидел на нём слово: поцелуй!
- Поцелуй! - вскрикнул я невольно."
Голос мой дрогнул.
- Айда сюда! - позвала Светка и погладила ладонью траву: - Притомился поди, передохни.
Я послушно сполз со скамейки, утвердился на затекших от долгого стояния в одном положении ногах, а взгляд неизменно натыкался на оголённые Светкины коленки. Я плюхнулся на землю. Над головой монотонно жужжали шмели и мухи.
- Давай целоваться.
Это был Светкин голос.
Вспомнить, что по этому поводу написано у И.С.Тургенева, мне не удалось. Пошевелил губами, но звука не получилось:
- Давай.
- Целуй, - сказала Светка.
Я повернул голову и чмокнул - наугад; попал в локоть. Было шершаво.
- Не так, - сказала Светка. - Зажмурься.
На мои прикрытые веки надвинулась тень. По щеке щёкотно скользнула прядь Светкиных волос, сползла к шее, к плечу. Верхней губы коснулось Светкино дыхание. Оно пахло травой и простоквашей.
- Передай матери, - сказала Светкина бабушка, - продаём мы корову, хлопотное больно дело. Пущай теперь другое место ищет.
Она очень походила на Светку. Да и мама Светкина совсем ей как сестра была - молодая, красивая. Однажды у калитки я принял её за Светку, окликнул и только потом заметил, что она повыше дочери - шла на высоких каблуках, - и причёска у неё другая, шестимесячная.
Они жили втроём, три молодые женщины.
- Маме двадцать девять, - сказала Светка, - бабушке в том году будет сорок пять, мне - вот стукнет четырнадцать. Все у нас в роду молодые да ранние. Мужики только в дому не залеживаются. Хучь бы одного на всех. Сказала и засмеялась.
Молоко мы стали брать у Фарбманов. Они жили за городским парком, по Октябрьской. Мы и Светка - по Красноармейской, а Фарбманы по Октябрьской, это от нас минут двадцать ходу было.
К Светке я продолжал бегать - просто так, очень она мне нравилась.
- Айда на речку, - предложила Светка.
Плавать я не умел.
Песчаный, поросший редкими жёлтыми лютиками берег полого тянулся к воде. Противоположная сторона густо заросла ивами.
Песок уже нагрелся; он обжигал босые ступни. Солнечные лучи стекали по спине.
Светка, не замедляя шага, подошла к речке, шумно разбежалась и поплыла. Руки её не подымали брызг, волосы намокли и тянулись за похожей на поплавок головкой, быстро удалявшейся от меня.
- Плыви сюда! - позвала Светка с другой стороны.
Она стояла, вылепленная из солнца. Мне видны были огненные капли на её руке и бедре, расплавленная струйка стекала по обращённой ко мне левой груди. Светка отжала платье, шагнула к кустам, расправила и набросила его на ветки, прогнувшиеся под тяжестью влажной ткани.
- Плыви сюда! - опять позвала Светка и повернулась ко мне. Под её животом вспыхнул рой маленьких солнц.
...Как много я уже знал - в мои одиннадцать с половиной лет! В годы войны, которые отец провёл на фронте, мама всегда брала меня с собой в баню. В моей памяти запечатлелись мокрые, покрытые мыльной пеной, блестевшие в свете тусклых электрических лампочек, окутанные клубами пара бесстыдно распахнутые моему любопытному взору женские тела. Открывая для себя загадочную привлекательность противоположного пола, я в то же время познавал собственную суть, обнаруживал неведомый, волновавший меня - вполне мужской отклик на увиденное. Непонятно чего стесняясь, догадываясь о преступности мною творимого, я украдкой, будто нечаянно, дотрагивался до чужих женщин.
Гулко гудело пространство, из шаек выплескивалась вода, в воздух летели брызги, на мокрых скамейках сидели старухи и девочки, пожилые и молодые женщины, к большинству из них годами не прикасались мужчины; тут же у их ног вертелся маленький тощий мальчик с крикливо задранной писькой, а они горько смотрели на этот ранний требовательный зов мужской плоти и безнадежно, тоскливо шутили.
Война закончилась, вернулся с фронта отец; вскоре мы поселились в нашем четырёхметровом семейном склепе. На ночь громоздили на тумбочку табуретки и скамеечку, раскладывали на полу набитые соломой матрацы, готовили общую постель.
Моим родителям исполнилось по сорок лет. Какой прекрасный любвеобильный возраст!
Прости, отец, прости меня, мама. Как я, малец, мешал вам обнимать, ласкать, любить друг друга! Сколько мучительных часов вы провели в тёмной тишине, томительно выжидая, пока я засну. Со временем я тоже научился, притаившись, ждать, когда вы решите, что я сплю, и, волнуясь и притворяясь, подслушивал, подсматривал за вами...
- Плыви сюда! - в третий раз позвала Светка.
Шаг вперёд, ещё шаг и ещё... вода щёкотно подступила к зябко втянувшимся яичкам... я присел, окунулся, поднялся, сделал ещё один шаг и, как мне показалось, поплыл...
Помню: вода. Везде - слева, справа, вверху, внизу. Она вливалась в рот, в нос, в глаза, в уши; я ничего не видел и не слышал, не мог дышать, пытался поднять голову, но вода вновь накрывала меня. Я сражался со стихией; подробностей этого противоборства не помню, но, как оказалось, я вышел победителем: доплыл до желанного берега.
Вернее сказать, доплыл не до берега, а уткнулся руками и животом в дно, отфыркался, проморгался и сделал безуспешную попытку подняться на дрожащих ногах. Это удалось с третьего или четвёртого раза. Перед слезящимися глазами качалась речка, плыл берег с кустами, падало небо, кружились облака. Сквозь водяные пробки в ушах до меня донёсся Светкин голос, слов я не разобрал, повернул голову в сторону, с которой шёл звук.
- Ты здорово подгребаешь по-собачьи, - серьёзно сказала Светка. Скидавай трусы, я отожму.
Она подошла к воде, протянула мне руку, и я, шатаясь, ступил на прибрежную гальку. Не было сил сопротивляться её проворным пальцам, которые стянули всё немногое, что на мне было ("подними эту ногу, теперь эту, вот так, умница"). Новоиспечённый покоритель водных просторов, я стоял перед девушкой моей мечты в чём мать родила; только почти полная невменяемость позволила мне выжить, не умереть на месте от позора: открывшееся её взгляду нечто не имело шансов стать предметом моей мужской гордости.
Меня бил озноб, тошнило. Светка села рядом и прижалась ко мне обсохшим горячим боком, обхватила мои дрожащие плечи, и я почувствовал приступ благодарности и нежности к ней, такой заботливой и красивой.
Солнце уже поднялось и припекало почти по-летнему. Я согрелся, дрожь прошла, Светкина близость окончательно привела меня в чувство. Мне захотелось как-нибудь выразить ей признательность, и я сделал это по собственному разумению: стал читать стихи.
Какие это были стихи! В нашем ремесленном училище, в красном уголке, помполит раскладывал популярные в те годы брошюры библиотечки "Крокодил"; в них публиковались карикатуры Кукрыниксов и Бориса Ефимова с рифмованными подписями С.Я.Маршака. Я зачитывался ими. Потрясённый тем, что вот так складно можно рассказать о каждом событии, о любом жизненном факте, я запоминал злободневные вирши на тему недавней войны и победы, Нюрнбергского процесса и начавшегося противостояния с Западом, и вот теперь спешил поделиться со Светкой, с несравненной красавицей Светкой, с самой замечательной на всём белом свете девчонкой захотелось мне поделиться прелестью чарующих строк С.Я.Маршака. На берегу речки, которая только что чуть не поглотила меня, я декламировал:
"Кургузая злая гиена,
Акула и волк-живодёр
Тайком заключили военно
Торгово-морской договор.
И значилось в том договоре..." Следовало перечисление пунктов подлого пакта между участниками оси Токио-Рим-Берлин. Светка встала, шагнула к воде, наклонилась, взяла плоский камушек и, размахнувшись, метнула его вдаль. Галька пролетела за середину речки, коснулась поверхности воды, взмыла в воздух и запрыгала, запрыгала, зачастила, дугой ушла в сторону и плюхнулась на мокрый песок противоположного берега. Светка свистнула, потянулась и застыла с закинутыми за голову руками.
