Читаем Свет в потемках онлайн бесплатно

Художественное оформление: Редакция Eksmo Digital (RED)

В оформлении использована фотография:

Началась весна. Но календарям не было особой веры. Шёл мелкий снег, похожий на крупу, завывал ветер, гололёд сковал замёрзшие дороги. Около продуктовых палаток рынка толпились мужики разных мастей, молодые парни и старики выстроились в очередь перед прилавком у открытого багажника старой «Волги». Хваткая и тучная бабка в полушубке торговала мимозами и тюльпанами – в холодном промозглом марте начинался Международный женский день. Из большого пластмассового ведра с отломленной ручкой Тамара Петровна то и дело доставала хрупкие тюльпаны – связанные шпагатом мимозы доставались прямо с заднего сидения.

Николай Петрович после смены спешно вышел с заводской проходной, обтёр руки тряпкой, прихваченной у станка, и направился прямиком к рынку, завидев издалека грязную белую «Волгу», поспешил встать в очередь, которая двигалась быстро, но не кончалась. А снег всё шёл без устали.

Подбегали молодые парни, спрашивали, имеются ли в продаже розы. Тамара Петровна громко отвечала, высунувшись из машины:

– Ишь чего, розы им подавай! Да ваши розы перемёрзнут, пока я их с базы таранить буду. Бери давай что есть!

– Вам чего завернуть, мужчина?

– Мне тюльпанов крупных, штук пятнадцать.

Николай Петрович протянул свежую купюру – вчера всем на заводе дали зарплату. Тамара Петровна зычно выругалась:

– Где ж я каждому стока сдачи найду, а, мужики?

Она ловко завернула тюльпаны в бумагу и вручила Николаю Петровичу сдачу и свёрток. Он аккуратно взял упакованные цветы, поспешил к своим «жигулям», еле открыл примёрзшую дверь, уселся за руль и пристроил тюльпаны на переднее сиденье. «Эх, закоченеют, пока еду», – подумал он и закутал цветы ещё и в старые газеты, а сверху обмотал своим шерстяным полосатым шарфом.

Машина долго пыхтела, но завелась, неторопливо тронулась с места. Ехать было не близко, до дачных участков было полно своротков, но Николай Петрович любил дорогу, к тому же его грели мысли о доме, о его хозяйке. Всё-таки хорошо, когда тебя ждут дома. Он вспомнил про март и тут же поморщился: мысли о прошлогоднем марте хотелось стереть навсегда. Смерть матери, делёж квартиры после развода и водка в стакане почти после каждой смены – как он мог таким быть, до сих пор не понятно. Хорошо хоть с завода не попёрли.

За окнами мелькали дачные крыши, припорошенные инеем голые ветки деревьев. В такую рань в коллективных садах никого не было. Он подъехал к дому, приткнул «жигули» к забору. Она уже спешила: видела с крыльца, как он подъезжает, – выскочила, успев набросить на плечи серую мохнатую шаль, спешно открыла ему ворота. Он заехал во двор. Прыгали и громко лаяли собаки.

– А ну бегом в дом, я сам тут всё закрою.

Собаки всё лаяли – он потрепал каждую за уши. Вошёл в дом, аккуратно взял свёрток, пристроенный на стуле у входа, разулся и протянул его ей.

– Ну, это, с праздником, что ли.

Ирина аккуратно развернула газеты и тихо заплакала.

– Ты чего это, а, Иринка, замёрзли цветы, что ли? Я ж вроде их у печки вёз, а? Ты чего? Да хочешь если, я снова съезжу. Вот прям сейчас поеду снова, а? Может, мимозы надо, дык я их тоже прихвачу, они стойкие!

Она вытерла слёзы, успокоилась и сказала:

– Да нет, что ты! Они не замёрзли. Смотри, даже бутоны не раскрылись, свежие, значит. Просто мне ещё никто не дарил тюльпаны. Ни-ког-да. Понимаешь? И не только их – мне вообще не дарили никаких…

Он выдохнул. Не умел он подобрать слова, не был Николай Петрович в свои сорок пять тонкой натурой, не терпел женских слёз. Растерялся и одновременно растрогался: как он без неё прожил, без его Иринки? Где такую вторую сыскать? Да нигде – одна она такая.

Он присел на стул и приобнял её аккуратно. Она держала в руках букет как самый ценный в жизни подарок. Потом они обедали. Ирина наливала из жёлтой весёлой кастрюльки огненную прозрачную уху. Он всё думал, откуда всё это взялось – кастрюльки, занавески, коврики, стёганое покрывало в спальне. Как она ловко обжила дачу – стало так уютно, так по-домашнему. Ирина заварила какой-то чай с травами, налила варенье в вазочку, достала пироги из маленькой духовки.

– А откуда ты узнала, что мои любимые с капустой?

Она хитро улыбнулась. Ей нравилось смотреть, как он ест, нравилось слушать, как он хвалит её незамысловатую стряпню.

– А ты как узнал, что я обожаю тюльпаны?

Николай задумался и ответил:

– Да если честно, я и не знал, что они тебе по душе придутся. Вышел со смены – смотрю: продают цветы с машины. Я сразу о тебе подумал: праздник же.

Ирина улыбнулась: ей нравился бесхитростный и простой нрав Николая.

К вечеру снег разошёлся, весна явно опаздывала к празднику, Николай Петрович взял длинную метлу, стал чистить дорожку от снега.

Ирина высунулась из маленького окна и крикнула:

– Коля, лови!

Он кое-как поймал большое румяное яблоко. Она хлопнула оконной рамой, украдкой с улыбкой стала наблюдать за ним, стоя за шторами. Он обтёр яблоко и смачно откусил половину. Снег всё шёл и шёл. А в душе, да и в жизни Николая Петровича была весна – настоящая, не календарная.

Самый обычный двор малоэтажек. Начало лета и небывалая жара. Полдень, зной, и даже ветка старой ивы не шелохнётся.

Все разбежались на обед под призывы мам и бабушек: «Ка-а-атя, быстро домой!», «То-о-олик, кушать!». В ответ мамы и бабушки часто слышали: «Ещё пять минут!», «Мишке мяч верну и приду». Чаще всего такие ответы не прокатывали – хоть ты тресни, но поспеши домой, иначе родители могли и не выпустить на улицу больше. А вечером народу сгребалось тьма – как же не выйти, когда на улице вся орава друзей по подъезду.

Все ушли на обед. Только двое сутуло сидят под густыми ивами, прячутся в тени листвы и ловят муравьёв на прутики, будто этим муравьям во что бы то ни стало необходимо забраться на веточку. Тишина. Нам обоим уже точно было лет по пять. Я в новом сарафане. Лямка натёрла мне спину, и я её всё время одёргиваю. Во рту соломинка осоки, подол уже весь в следах от стебельков одуванчиков. Славик в одних шортах советского х/б, и плечи у него слегка обгорели. В песочнице, неподалёку от тенистых ив, на самом солнцепёке, перекинута через низкий деревянный бортик Славкина грязная от ягод футболка, утром бывшая белоснежной. Я спрашиваю, не будет ли его мама ругать за пятна, а Славик долго молчит: муравей на самом экваторе согнутой ветки – друг мой тихонько наблюдает и боится, чтоб букашка не свалилась. Потом отвечает мне картавым полушёпотом: «Да я сам постираю, она не заметит. Вот увидишь: ни одного пятнышка не останется».

Я забираюсь на самодельную тарзанку, свисающую с высокой ивы, тихонько качаюсь и завидую Славику: у него две сестры и младший брат, и Славка сам стирает так, что и не узнать, какие пятна были прямо на пузе. А меня мама точно прибьёт, даже хотя бы за эти ягодные руки: «Опять ела немытое, да ещё у чужих». Вот прям так и скажет, думаю я, и хмурюсь: баба Люся угостила нас ягодами ещё утром. Я смотрю в даль двора, не идёт ли мать звать на обед и меня. Фиолетово-малиновая жимолость предательски въелась под ногти и – о ужас! – в стельки сандаликов. Носки мои в песке, пыли и траве. Славик спонтанно зовёт меня в гости – я соскакиваю с тарзанки и, подхватив футболку, догоняю лучшего друга. Мы наперегонки несёмся в его пятый подъезд. Там прохладно и пахнет чьими-то щами и ещё газетами из почтовых ящиков. Я, задыхаясь от бега и жажды, мельком вспоминаю мамин строгий наказ: «Со двора никуда!» Но как можно его соблюдать, если меня пригласили в гости, да ещё не кто попало, а он, лучший друг, да ещё и не просто так, а по делу!

Мы снимаем обувь. Славка ведёт меня вглубь тесной двушки. В щёлку дверей одной из комнат я вижу, как его сёстры ожесточённо делят знакомые мне журналы «Весёлые картинки» и «Крестьянка». Кто-то из сестёр истошно орёт: «Дура, отпусти, порвёшь!» Славик театрально закатывает глаза – я хихикаю. Мы шастаем по квартире, и я обращаю внимание на распахнутую дверь спальни. Там стоит пустая детская кроватка, увешанная пелёнками и ползунками. Славкиной мамы с малышом дома нет, замечаю я, и вопросительно смотрю на Славку. «На молочной кухне!» – отвечает на мой немой вопрос Славик и важно рассказывает, как он один ходил получать кефир для брата. «Уже два раза! – подчёркивает он. – Этот кефир выдают в стеклянных бутылочках, заткнутых ватой. Я попробовал – кислятина, бе-е-ее». Я хохочу. Славик деловито тащит с кухни табурет, встаёт на цыпочки и достаёт с полки коридорного шкафа огромный брусок хозяйственного мыла, и мы спешно трём в маленькой ванной на решётчатой алюминиевой доске его футболку и заодно мои носки. Футболка не становится чище, ягодные пятна темнеют и делаются похожими на чернильные кляксы. Но зато носки отстирались – вот чудо! С потолка на нас сыпется облупившаяся штукатурка – мы хохочем на всю ванную, мотаем и трясём головами и дуем друг другу в лицо белую пыль. Стирка удалась. После важного дела мы отправляемся на крошечную кухню. Славик наливает мне лимонад в гранёный стакан до краёв: «На! Пей, сколько хочешь!» Пузырьки щекочут нос. Мы несколько раз передаём друг другу стакан, и Славка доливает остатки из стеклянной бутылки. Эх, ну вот – теперь мне точно пора уходить…

Я торопливо бежала домой в мокрых, но зато постиранных и почти чистых носках. Гордо сняв сандалии, я прошла в прихожую – за мной тянулись мокрые следы: Славик пока не научился отжимать как следует вещи после стирки. Очень довольная тем, что у меня такой хозяйственный друг, я стягиваю с блаженной улыбкой сарафан и мокрые носки. Мама долго расспрашивает, куда меня опять понесло, и ворчит. Но мне всё равно: я радуюсь, что под ногтями у меня вместо жимолости мыло. Маме на этот раз не приходится вести допрос – на одном дыхании я сама выкладываю ей все дворовые новости. Мама охает и тяжело вздыхает: горячую воду отключили на две недели. Она уходит в ванную. Там она каким-то чудом выводит пятна с сарафана и даже спасает от ягодных разводов мои сандалики.

Осенью того же года отцу Славика дали от завода большую трёхкомнатную квартиру в новом доме, и они переехали. Больше никто и никогда не стирал мои носки с таким важным видом. Если бы сейчас я встретила Славика случайно, я узнала бы его по весёлой улыбке, вздёрнутому носу, торчащим ушам и картавому «рэ». Славка, найдись! Помнишь, ты мне говорил: «Ототрррём! Точно тебе говорю, Ларрриска!» …

Я люблю приходить туда, где меня знают. Где помнят, что я, например, не люблю морепродукты, где без слов замечают, хороший у меня был день или не очень, где меня готовы принять в любое время дня или даже ночи.

Я так радуюсь, когда специально для меня с балкона достают единственный в доме стул со спинкой, потому что там, куда я люблю приходить, всегда помнят: к вечеру после работы у меня устает спина. Я не бабка, но спину берегу, и сидеть на табуретках мне невмоготу. Лучшая подруга Галя за это зовет меня престарелой королевишной на троне, хотя мне всего тридцать.

И вот я вижу, как суетится Галка, пока я восседаю на престоле в виде икеевского стула. Хозяйка дома выставляет всё самое смачное на новую скатерть, застилающую старый круглый стол. А скатерть неглаженая, новая, только из упаковки. В лёгком приступе перфекционизма Галка нудит, что скатерть надо бы погладить, она тут же зыркает на Мишку. Миха сидит с ногами на подоконнике, курит в форточку. Вздыхает, неохотно гасит «Парламент» в стеклянной баночке из-под «ФрутоНяни» и переставляет «шубу» и «цезаря» на столешницу весёленького оранжевого гарнитура, гордо и важно забирает скатерть на глажку. А я сижу, глушу вино – не жду парада. Галка знает, что её саму не дождаться: то горячее не дошло, то сервелат забыли нарезать.

Галка ведёт меня в коридор, демонстрирует мне свою новенькую экошубку.

– Глянь, чего мне Мишка из командировки привёз. Села ведь как влитая! Ну как мне? И ведь размер угадал!

Я говорю подруге:

– Галка, ну как он может не угадать размер?! Вы же лет сто женаты – он уже тренированный: мерки снимал!

– Да, глазомер у него отличный! А ещё Миша умный, эрудированный, красавчик и всё такое.

Мы хохочем. Галка устраивает дефиле по коридору, усиленно виляя бёдрами, а я восхищаюсь Галкиной фигурой:

– Галь, ты ведьма! Не иначе сорок второй размер шубы, как и на первом курсе! А помнишь, у Зои Симоновой с потока была такая же шубейка? Вот кто бы мог подумать, что такие фуфайки снова станут модными.

– Вот такая я буду в этом сезоне чебурашка!

Галка запихивает обновку в шкаф-купе, мы снова задорно смеёмся и идём на кухню. Я наливаю себе бокал, Галка сливает воду из кастрюльки с варёной картошкой.

Тут мы с Галкой слышим, как Мишка заправски матерится из комнаты. Она мчится в зал, роняет на ходу тапочки с голубыми пушистыми меховушками. Они уже вдвоём чего-то там орут, возвращаются на кухню. Галка, взъерошенная, достаёт из кухонного ящика аптечку, ищет в ней пантенол. Мишка морщится и дует на обожжённый палец, встряхивает баллончик с пантенолом и от души давит на круглую кнопку. Пена распрыскивается на всю Мишкину руку до самого локтя, он чертыхается: «Твою ж мать!»

Галка ворчит, кидает в Мишку полотенцем, продолжая рыться уже в нижнем шкафчике гарнитура. Вот наконец-то старая скатерть найдена, и они вдвоём запихивают в кухонный шкаф всё, что только что из него доставали. Чего у них там только нет! Девять трехлитровых банок компота, коробка бокалов для коньяка, вафельница, блинница, набор ножей, запасы гречки и риса в промышленных масштабах, какие-то досочки для резки корейской морковки.

Смотрю, как бережно Мишка одной рукой расставляет свои компоты, и улыбаюсь: в моём кухонном шкафчике максимум пачка макарон да банка сгущёнки.

Я захожу в зал и вижу на гладильной доске новую скатерть с прожжённым треугольником посередине. Выключаю утюг. Мимо пробегает двухлетний Глеб, мимоходом стаскивает злосчастную скатерть с доски и надевает её дыркой на голову.

– Я – пливидение с мотойсиком!

И вот уже все умиляются: накануне Глебу читали «Карлсона». Ну нет сил злиться друг на друга, когда в доме ребёнок и праздник с посиделками!

Наконец всё готово: старая, тоже мятая скатерть; горячее, которое тоже чуть не сгорело. Мы чокаемся. Я говорю незамысловатый тост: