Читаем Свет онлайн бесплатно

Среди итальянских беллетристов, а, быть может, и всех других национальностей Пиеро Джиакоза (Piero Giacosa) занимает совсем особое, своеобразное положение. Едва ли будет преувеличением сказать, что им начать совершенно новый род изящной литературы для взрослых.

Особенность, о которой я говорю, заключается в том,, что он глубоко ознакомлен с естествознанием и в частности — с анатомией и физиологией человека. В области нервной физиологии и психо физиологии он знаком с самыми новейшими исследованиями и тонкостями очередных вопросов. Черпая отсюда последние проблемы, над которыми бьется пытливость человеческого ума, Джиакоза путем строгой логики и научных гипотез решает эти проблемы, связывая их с людьми благородными, безгранично преданными науке. Но это живые люди, с живым интересом, с сердцем, которое любит и страдает и которое может быть разбито, как и всякое другое. Словом, его главные действующие лица — не манекены, не отвлеченные, безжизненные ученые, а люди с кровью, с темпераментом. В этом сочетании новейшей науки с жизнью страдающих и любящих людей и заключается оригинальный интерес Джиакоза. Если хотите, это Жюль Верн и Фламмарион для взрослых. Но в то время, как научная среда, дающая содержание или фабулу упомянутым популяризаторам, принадлежит миру внешнему, географии, физике, химии или астрономии, Джиакоза дает для своих живых людей среду психическую, внутренней, душевной жизни. Его люди оперируют с серьезнейшими проблемами научной психологии, в тесной связи с физиологией мозга в последних стадиях ее развития.

В этом — интерес и сила Джиакоза, но в этом — и его слабость, как беллетриста. Дело в том, что оперируя с новейшими научными данными, он, может быть, даже незаметно для себя, вынужден вдаваться в такие научные подробности, которые недоступны или малоинтересны обыкновенному читателю — не специалисту. Я думаю, это следует особенно иметь в виду при переводе его вещей для русского читателя. Я старалась ослабить этот недостаток пропуском некоторых научных подробностей, особенно там, где он описывает опыты и инструменты для них. Полагаю, однако, что эти сокращения, быть может, недостаточны. Но мне хотелось сохранить по возможности колорит этих своеобразных рассказов, тем более, что читатель сам может пропустить те немногие строки, которые ему покажутся неинтересными или чрезмерно подробными.

Несмотря на то, что во всех журналах и даже газетах было напечатано подробное описание открытия, которое я имел счастье сделать, я считаю все-таки нужным объяснить, как я пришел к нему, хотя бы для того, чтобы исправить некоторые неточности. Кто пожелает иметь все научные сведения и данные, относящиеся к условиям опытов и к аппаратам, тот может справиться в протоколах академии наук или в изданном мною сочинении: Фото-биологические явления. Что же касается многочисленных приложений моего открытия к медицине, то они зарегистрированы в отчетах, содержание которых было помешено в виде длинной статьи в Münchener Medicinische Wochenschrift. Я рад, что главным образом в трудных случаях перерождения спинного мозга и в некоторых формах начинающегося отравления, среди которых первое место занимают свинцовое отравление и алкоголизм, мое открытие дало возможность устанавливать диагноз в первой стадии, когда еще не имеется на-лицо почти ни одного из других объективных симптомов, и когда-либо предупредительные меры, либо лечение, могут еще привести к верным результатам. Это большое счастье, потому что не всегда, как в данном случае, новое биологическое открытие может быть сейчас же использовано на благо человечества.

Этим открытием я не обязан случаю. Я давно думал, что внутренние химические процессы в тканях организма сопровождаются световыми явлениями.

Я приступил к первым опытам, которые оказались не такими легкими, как можно было бы ожидать. Случай помог мне в первых результатах. Я случайно оставил на чувствительной фотографической пластинке в темной комнате препарат из отделенного от тела мускула лягушки, соединенного с частью его же нервного ствола. Препарат этот произвел на фотографическую пластинку такое действие, что, проявив ее, я увидел световое изображение, имевшее форму сокращенного мускула.

Уверившись путем неоднократных опытов в действительности этого явления, отразившегося на фотографической пластинке, и убедившись в том, что происходящие в тканях внутренние процессы сопровождаются световыми явлениями, я с жаром принялся за продолжение этих исследований.

Я работал без устали. Нервное ожидание открытия побуждало меня делать постоянные проверки, которые в свою очередь вели к новым проверкам, с целью установить различные условия происхождения этого явления и умножить доказательства его действительного существования.

Бесполезно входить здесь в подробности, зарегистрированные в высшей степени аккуратно в изданных отчетах Академии, в Zeitschrift für physiologische Chemie и в других журналах. Достаточно сказать, что в течение немногим более месяца мне удалось определить условия, в которых сокращение мускулов сопровождается световыми излучениями, с достоверностью установить отсутствие восстановляющего действия живых тканей на чувствительные эмульсии и сделать видимыми для глаза происшедшие световые явления либо путем передачи их колебаний флуоресцирующим веществам, либо непосредственным восприятием сетчатою оболочкою.

Моя лаборатория была в это время пуста. Со мною работал только доктор Эрцкий, бывший моим ассистентом в течение одного года. Я знал его, как работящего, интеллигентного и безупречно честного человека, и питал к нему чувство искренней и глубокой дружбы. Я думаю, что он питал ко мне то же самое, но либо из за нашего взаимного положения, либо вследствие общего для вас обоих нерасположения к излияниям чувств, мы никогда не переступали во внешних отношениях пределов искреннего и честного чистосердечия.

Я принял Эрцкого в ассистенты, благодаря настояниям моего дорогого и уважаемого учителя Н., которого я встретил в предыдущем году на конгрессе немецких естествоиспытателей в Мюнхене. Н. весьма тепло отозвался о своем соотечественнике, рассказал мне о его образованности и усердных исследованиях и настоял на том, чтобы я увез его с собою в Италию с целью удаления его из родины. Эрцкий был поляк и происходил из очень состоятельной аристократической семьи. Подобно многим в Германии, он дошел до экспериментальных наук путем изучения философии. Эта эволюция соответствует той, которую человеческий ум прошел в течение веков. Люди, которые напрасно искали в отвлеченной философии разрешения конечных проблем, волнующих человечество, оказываются необычайно хорошо вооруженными для разрешения менее сложных проблем точных наук.

Во время учения в берлинском университете Эрцкий влюбился в одну польку, женился на ней и увез в Варшаву. Несчастная женщина с самого начала обнаружила редкую подлость и нравственную испорченность. Через несколько месяцев после свадьбы она бросила мужа, украв у него огромную сумму денег, и убежала с русским авантюристом. Молодой человек, в котором это несчастье убило всякий интерес к жизни, подарил убежавшей жене значительную часть своего имущества, не с целью призвать ее обратно, но для того, чтобы не допустить ее до ужасного состояния, до которого нищета заставила бы ее спуститься.

Женщина приняла подарок, сделанный при таких обстоятельствах и продолжала вести свой легкомысленный образ жизни. Она не скрывала ни своей личности, ни фамилии и даже выставляла их на показ, с целью завоевать и известность и репутацию, которые составляют, повидимому, высшую гордость этих созданий. Будучи кафешантанною артисткою, она выставляла на сцене свою красоту, сверкая фамильными бриллиантами, а уважаемая аристократическая фамилия мужа на афише привлекала толпы падких на скандал людей.

Эрцкий добился развода, чтобы устранить это безобразие и удалился в Польшу, а затем уехал в Петербург к Н. в лабораторию экспериментальной медицины и ушел с головою в мельчайшие исследования физиологической химии.

Н., который знал его и наблюдал за ним, ежеминутно опасался какого-нибудь серьезного решения, которое тот мог принять, если бы путешествующая шансонеточная певица случайно появилась в Петербурге. Кроме того, он боялся вредного действия на его душу климата и сумрачных зим.

Услышав эту печальную историю, я сейчас же попросил представить мне доктора Эрцкого и прямо предложил ему место ассистента. Подумал ли он, что я знаю его прошлое, что Н. и я пожалели его — этого я не знаю. Он принял предложение, подробно установив предварительно свои обязанности и средства для исследований, которые он получит в свое распоряжение. Крепкое рукопожатие мне и Н. было, может быть, единственным проявлением того, что он скрывал в глубине души. И он уехал со мною в Италию.

Когда я заговорил с ним о своем открытии, он обнаружил удивление и радость, оживился и сразу указал на тысячу явлений для проверки. Он сухо и положительно рассуждал о факте, но часто прерывал свои рассуждения возгласом: „Es ist doch schön! Как это прекрасно“ Затем он снова продолжал чисто-научные рассуждения и с завидною ясностью и широтою взгляда начертал путь, по которому должно было развиваться открытие. Мы вместе представили себе способ проникнуть во внутренность тела с целью установить, развивается ли там свет во время деятельности органов.

Аппарат, находящийся в настоящее время в руках у всех, эндофотоскоп (это варварское название дано ему не мною) был задуман нами обоими. Как известно, он состоит из тончайшей чувствительной полоски целлулоида, покрытой эмульсией из селена и навернутой на валик. Благодаря нежному механизму эта полоска может навертываться с первого валика на второй, находящийся рядом с ним и может подвергаться во время этого передвижения действию света, развивающегося вокруг аппарата. Оба валика заключены в нечто вроде капсюли, передняя часть которой состоит из аппарата, концентрирующего свет, типа аппарата Аббе для микроскопов. В задней части капсюли находится пружина, которая при надавливании заставляет полосу свертываться с одного валика на другой.

В начале мы надевали капсюлю на конец зонда, который вводили в рот, в желудок, в легкие, в сердце — одним словом, во все внутренности. Мы производили опыты на всех животных, а когда представлялась возможность — и на нас самих, но не получили никаких результатов.

Тогда мы изменили аппарат, обратив его в нечто вроде пули, которою мы стреляли в ткани из специального маленького револьвера. В печени собак, как известно из наших статей, мы имели великолепные результаты, и получили возможность установить изображение печеночных долей и определить элементы, в которых происходит превращение крахмала в сахар. Не менее важных результатов мы добились в костном мозгу, особенно в тех случаях, когда при малокровии мы могли наблюдать образование красных кровяных шариков.

Свет являлся теперь постоянным спутником жизни.

Это неожиданное открытие дало возможность точно определять наступление смерти. В настоящее время нет города, где не прибегали бы к нему для констатирования ее, и столь страшная опасность мнимой смерти исчезла. Одним словом, неожиданно была написана новая великая глава физиологии, и человечеству было обеспечено неожиданное и верное средство к спасению.

По выходе первых изданий наступил период отдыха, в течение которого вам пришлось ответить на несколько нападок. Некоторые из них были вероломны и ложны. Но в скором времени повсюду появились подтверждения того, что было опубликовано нами.

В это время (я помню, что это было в мае), когда я возвращался однажды из библиотеки, мое внимание было привлечено яркою афишою: нахальная фигура полуголой женщины кланялась с авансцены публике, представленной двумя снобами в красных фраках с моноклями

Это была летняя программа Флоры, самого элегантного café chantant в нашем городе. В программе перечислялись разнообразные знаменитости, которые должны были появиться на сцене. Одною из них была некая баронесса Полонская, причем в двусмысленных выражениях расхваливалась ее знаменитость, которою она была обязана своему высокому происхождению, приключениям и выставляемым на показ брильянтам.

Я сейчас же сообразил, что речь идет о жене моего бедного друга, и сердце мое сжалось. У меня явилась надежда, что это изображение не отличается сходством, а главное, что афиша не попадется ему на глаза, и я решил закрыть лабораторию на летний сезон и пригласить своего ассистента провести с нами некоторое время на даче.

По возвращении в лабораторию я увидел, что Эрцкий спокоен и уравновешен, как всегда, только, может быть, немного бледен. Мы проработали вместе и, прощаясь с ним вечером, я попросил его прийти на следующий день в воскресенье пообедать с нами.

Он поблагодарил меня и ответил, что сделает все возможное, чтобы прийти. Но так как он намеревается предпринять длинную прогулку, то может случиться, что он не будет в состоянии явиться во время.

Я признаюсь, что этот ответ слегка взволновал меня, но у него был такой спокойный и ясный вид, что я больше не думал об этом.

Дома я рассказал жене о своих опасениях. Она тоже очень взволновалась. Мы провели весь день в воскресенье в мрачном ожидании, которое перешло ко времени обеда в настоящее беспокойство.

В девятнадцать часов1 он явился спокойный и одетый, по обыкновению, с простым и благородным изяществом. Он принес большой пучок роз, которые поделил между моею женою и дочерьми. Во время обеда завязался небольшой спор по поводу старшей из моих дочерей, которая, как мне казалось, была недостаточно прилежна. Я сказал ей несколько строгих слов, она проронила несколько слез, и обед кончился немного холодно.

Встав из-за стола, мы спустились ненадолго в сад; Эрцкий взял под руку мою обиженную девочку, а другая, младшая, его любимица, пошла рядом с ним. Я не знаю, что он сказал девочке, но он был так весел и оживлен, и вид у него был такой наивно-детский, что моя дочь вскоре развеселилась. Мы напились кофе, затем они трое исчезли, и, оставшись наедине с женою, я сказал ей:

— Он еще ничего не знает.

Она ответила:

— Нет, он, наверно, все знает, но у него великое сердце.