Читаем Суровые дни онлайн бесплатно

Железная дорога на участке Вятка — Пермь была забита товарными составами, санитарными и пассажирскими поездами, платформами с казенным имуществом. Все это двигалось с востока на запад, подолгу задерживаясь на станциях и разъездах.

Начальники эшелонов осаждали кабинеты начальников станций, ловили их на путях, в залах и, размахивая мандатами, ругались, просили, требовали. Но ошалевшие от бессонных ночей железнодорожники были бессильны. Пропускать по одноколейному пути, да еще зимой, такое количество поездов, соблюдая справедливую очередность, невозможно.

Висящие возле кассы расписания поездов покрывались эпической пылью. Сами кассы тоже оказались ненужными. Билетов не продавали: места в вагонах занимали с боя. Кто посильней и ловчей — лезли на полки. Счастливцы, они спали лежа!

Днем в таком вагоне еще ничего. Ночью же приходилось туго. Вагоны не освещались. В кромешной тьме наступали на лежащих. Спотыкались, падали. Нещадно ругались, хотя и понимали, что это не поможет, да и виноватых не было. Все-таки от ругани делалось легче.

Поезд полз, словно издыхавший червь. Схваченные морозом колеса жалобно скрипели. Каждый поворот доставлял им чудовищные страдания. Когда, наконец, показывались станционные постройки, вагоны, судорожно вздрогнув, замирали. Вот он, покой после мучительного пути!

В Москве, при помощи военного коменданта, Сергей устроился на верхней полке. Но в Ярославле ему захотелось хоть немного подышать свежим воздухом. Возвратившись в душный вагон, Сергей увидел — его полка занята! На ней лежал, похрапывая, солидный, благообразный мужчина, заверивший Сергея, что тот может гулять совершенно спокойно:

— На вашу полочку никого не допущу…

Сергей попробовал возмутиться, но ни у кого из пассажиров не нашел поддержки. А один из них философски заметил:

— Сейчас в жизни, как в синематографе: места не нумерованы. Кто понахальнее, тот и занимает…

Первое время частые остановки раздражали Сергея. На исходе третьих суток он с ними примирился. Ему даже начинало казаться, что ехать придется еще долго-долго и неизвестно когда наступит желанный конец.

В вагоне не смолкал шум.

Давно замечено: в поезде люди на редкость общительны и разговорчивы. Само ли движение причина этого? Или просто в вагоне делать нечего? А может, и то, что случайный собеседник больше никогда не встретится и можно откровенно все рассказывать о себе?

Сергей с интересом прислушивался к разноголосице. О чем только не говорили! Но больше всего — о политике.

И сколько в вагоне людей, столько мнений и суждений.

Одни ругают большевиков последними словами, другие — хвалят и защищают. Одним по сердцу то, что они свершают, другим — кажется светопреставлением! Для одних революция — начало жизни, для других — конец. Находились, конечно, и такие, кто пытался оставаться в стороне, не соваться «поперед батьки в пекло».

— А кто мне ногу вернет, что я на Карпатах оставил?! — надсадно кричал простуженный голос.

Сергей не видел говорившего, но представлял горестное лицо этого фронтовика, с такой неистребимой болью искавшего виновников своего несчастья.

— Что царя с помещиками сбросили — ладно. А вот землицу делить — дудки! — степенно гудел чей-то бас.

— Человек существо индивидуальное! Самой природой в нем заложен инстинкт разрушения. А большевики…

— Ну, ты! Очкастый! Большевиков не трожь.

Женщина, сидевшая на мешках в проходе, успокаивала плачущего ребенка:

— Несмышленыш мой. Кушать хочешь? Потерпи, родной. Потерпи. Домой доедем — попьешь молочка.

С верхней полки отозвался веселый тенорок:

— Покуда домой доберешься, мальцу не молочка, а самогона сможешь дать.

Вагон грохнул дружным хохотом.

На фронте Сергей научился терпеливо сносить тяготы окопной жизни. Спать где и как придется, неделями не умываться, подолгу обходиться без горячей пищи. Но и ему стало невмоготу затянувшееся пребывание в душном вагоне. К тому же легкое недомогание, чувствовавшееся в первые дни, постепенно усиливалось. Болела голова, ломило ноги и спину, все чаще и чаще клонило ко сну.

Сергей старался скрыть, что он захворал. Свирепствовал тиф, и можно было не сомневаться, что перепуганные пассажиры немедленно высадят его из вагона.

Приткнувшись к холодной стенке и подняв воротник шинели, Сергей сидел в полузабытьи.

…Пыльная улица и внизу, под горой, у реки, широкой и сверкающей на солнце, — окутанный дымом завод.

Черемуха в палисаднике перед домом, выстроенным еще дедом, пришедшим сюда из демидовского Невьянска.

Крыльцо с шестью скрипучими ступенями. Комната. Кровать, застланная пестрым одеялом. Окно, выходящее в огород. Старые липы. В их прохладной тени хорошо лежать, читая книгу.

Кухня в доме Таганцевых. Нарядная плита, выложенная белыми глянцевитыми плитками. Вкусные запахи и куски пирогов, мяса, рыбы и еще чего-то такого, что таяло, исчезало во рту. У плиты его мать — искусная стряпуха, полновластно хозяйничавшая на этой, казавшейся сказочной, кухне.

…Первое знакомство с Асей, прибежавшей выклянчить горячий пирожок.

Ася!

Книги в красивых переплетах, которые она давала читать. По ночам к нему приходили бесстрашные мушкетеры, Том Кенти в королевских одеждах, благородный рыцарь из Ламанчи, неунывающий Робинзон и неумолимый мститель Монте-Кристо. Чудесные спутники далекого детства! С ними он скакал на диких мустангах, влезал на неприступные скалы, плыл по волнам бушующего моря, защищал угнетенных, спасал прекрасных девушек, которые всегда оказывались удивительно похожими на Асю!

…Ася!

Тоненькая, с длинными черными косами и удивленно раскрытыми большими глазами. Ростислав Леонидович ласково звал Асю Цыганочкой. Когда Сергей уезжал в Петербург поступать в технологический институт, Ася еще училась в гимназии.

Было воскресенье. Сергей зашел к Таганцевым проститься. У них вечером собирались гости, и Варвара Лаврентьевна послала Асю в город купить шоколадных конфет.

Сергей пошел с Асей.

Из поселка в город ездили поездом.

Спускаясь к станции, они услыхали паровозный гудок. Чтобы не опоздать, побежали, весело перескакивая через весенние лужи, и успели заскочить в последний вагон.

Народу в праздничный день ехало много. Полно было и на площадке. Стояли, тесно прижавшись друг к другу. Первым вскочив на высокие ступени, Сергей сильным рывком втащил Асю в вагон. Ее рука так и осталась в его руке.

Сергей был не очень разговорчив. А тут, когда его лица касалось легкое Асино дыхание, а пальцы ощущали теплоту ее ладони, он и совсем стал молчалив, хотя именно сегодня, перед отъездом, Сергею хотелось говорить необыкновенные слова.

В городе, прежде чем отправиться в кондитерскую француза Нажэ, они пошли посмотреть на ледоход От вокзала улица поднималась к бульварчику, с которого летом жители города любовались речными просторами. На бульварчике оставалось еще много нестаявших сугробов. А внизу, на реке, почерневшие льдины, яростно сталкиваясь, налезали одна на другую. И солнце слепило глаза, и в лицо бил шальной апрельский ветер.

Ася! Какая она теперь? Ведь прошло более пяти лет с того дня…

Каждый поворот колес приближал его к долгожданной встрече… Но ждет ли она так же жадно и нетерпеливо, как он? Тревожно забилось сердце, когда он услыхал в ЦК, что его посылают в Пермь, чтобы оттуда пробраться через линию фронта в Екатеринбург. Стыдно признаться: тогда он сперва подумал не о встрече с родителями, а о ней — Асе!

У калитки особняка, любезно предоставленного правителю местным богачом, чернел, словно большой жук, автомобиль. Офицер-шофер стучал замерзшими ногами и ругал полковника Волкова, приказавшего так рано приехать сюда. Но выйти из машины согреться офицер не решался. С минуты на минуту в калитке мог показаться адмирал Колчак.

Столь же нетерпеливо ожидал адмирала еще один человек — Альберт Ричардович Ольшванг.

Он ходил по гостиной, дымя сигарой, бесцеремонно стряхивая пепел на дорогой текинский ковер и не замечая хрустальных пепельниц на столике из карельской березы и на рояле.

Всякий раз, как трюмо отражало его сухопарую фигуру, Ольшванг останавливался, будто впервые видел лицо, заканчивающееся квадратным подбородком, черные стрелки усов, казавшиеся приклеенными к пергаментной коже, и выбритую голову.

Ольшванг ждал уже около часа.

Верховный правитель спал!

Вернувшись в Омск вчера вечером из инспекционной поездки, Колчак еще на вокзале получил от американского генерального консула Гарриса текст речи президента Соединенных Штатов Америки, переданный датским международным телеграфом, проходившим через Сибирь и Урал.

Как и все, что говорил Вудро Вильсон, эта речь больше походила на воскресную проповедь пресвитерианского священника, чем на выступление государственного деятеля.

Колчак красным карандашом дважды подчеркнул в речи президента фразу: «Союзные державы не имеют более намерения придерживаться пассивной тактики по отношению к большевизму; в нем они видят единственного врага, против которого следует ополчиться». В этом открытом вызове Советам Колчак увидел приказ: наступай! Тем более, что из-за океана шло все новое и новое вооружение.

Колчак срочно созвал совет министров и решительно заявил: приспело время активизировать боевые операции против красных! Ждать нельзя!

Когда экстренное совещание закончилось и министры разъехались, Колчак вместе с начальником штаба генералом Лебедевым долго изучал на карте театр будущих военных действий. Целью наступления был захват Волги и выход на юг. Правда, существовал еще вариант генерала Пуля: двигаться через Пермь — Вятку на Котлас, куда одновременно должны наступать войска Архангельского правительства. Однако Колчаку не терпелось объединить под своим началом все военные силы белых. А как раз на юге собрались наиболее известные генералы, командовавшие в недавней войне против Германии армиями и фронтами.

Уезжая ночью домой, Колчак приказал генералу Лебедеву разработать план наступления Сибирской армии на юг.

Да, на юг!

После горячей ванны особенно приятна прохлада накрахмаленных наволочек и простынь… Колчак закрыл глаза. Погружаясь в дрему, видел знакомую штабную карту. Черные кружки больших и малых городов. Толстые и тоненькие нити дорог. Густая паутина рек. Голубые пятна озер и морей. Знакомые очертания Черного моря… Крымский полуостров… Севастополь!

Севастополь… Вернуться в этот город. Вернуться не командующим Черноморским флотом, как тогда, а верховным правителем России. Ее спасителем. Ее надеждой.

Это будет реванш. За незабываемые минуты страха и стыда, пережитые там, лицом к лицу с бунтующей матросней. За бегство, за горечь унижения на службе в Англии и Америке на незаметных должностях, где его держали из милости.

Севастополь!

Карта вдруг закружилась. Сперва медленно. Потом — яркой каруселью, быстрей и быстрей. Кружки и линии слились в одно цветное пятно.

Верховный правитель спал.

Замерзший офицер-шофер не выдержал и выпрыгнул из автомобиля.

Ольшванг перестал ходить по гостиной. Он решительно вошел в соседнюю комнату, где скучали адъютанты.

— Разбудите адмирала!

Адъютанты удивленно уставились на него. Правда, адмирал предупредил: утром приедет господин Ольшванг. Но…

Ротмистр барон Штиглиц, любимец адмирала, переглянулся с капитаном Осекиным и хорунжим Снежковым: будить или нет? Осекин пожал плечами. Снежков отрицательно покачал головой.

— Мне надоело ждать! — резко сказал Ольшванг.

Адъютанты поняли человек, который так говорит, имеет на это право.

Барон Штиглиц пригладил безукоризненный пробор и одернул френч.

— Попробую…

Осторожно приоткрыв дверь в темную спальню, барон прислушался. Тихо. Штиглиц в нерешительности остановился. Фарфоровые часы с пастушками мелодично отзвонили одиннадцать ударов. Им ответили густым, солидным звоном часы в кабинете.

Барон больше не колебался и раздвинул тяжелые шторы. В широкое окно, выходящее на набережную Иртыша, ворвался яркий солнечный свет.

Колчак открыл глаза.

— Ваше превосходительство! Одиннадцать часов.

— О! Я непозволительно долго спал.

Колчак потянулся сильным худощавым телом.

— Вас ожидают.

— Господин Ольшванг? — Колчак быстро поднялся. — Извинитесь и скажите: через полчаса я к его услугам.

Барону показалась странной поспешность, с какой адмирал собирался принять раннего посетителя.

Прошло тридцать минут, и господин Ольшванг сидел в кабинете адмирала, куда было приказано подать завтрак.

Пока вестовой наливал кофе и раскладывал на тарелочки ломтики поджаренного хлеба, ветчину и сыр, хозяин и гость молчали, изучая друг друга. Но как только они остались наедине, Ольшванг заговорил по-английски:

— На всем пути от Владивостока до Омска двигаются на запад эшелоны с иностранными солдатами. Я видел шотландские пледы, синие береты французских стрелков, фетровые шляпы американских парней… Имея таких надежных союзников, можно смело наступать.

— Наступление решено!

Ольшванг внимательно посмотрел на Колчака. Убедившись, что адмирал полон решимости и это не просто красивая фраза, он положил кусок ноздреватого сыра между двумя ломтиками поджаренного хлеба.

— К весне большевизм исчезнет! — уверенно произнес Колчак.

Отпивая маленькими глотками душистый черный кофе, он старался догадаться, зачем пришел Ольшванг, о приезде которого многозначительно сообщил вчера на вокзале Гаррис.

— Прошу. Сибирская закуска. — Колчак подвинул вазочку с зернистой икрой.

Ольшванг не заставил себя упрашивать и ложечкой брал икру прямо из вазочки. Когда она опустела, гость вынул сигару и закурил.

— Значит, наступление решено?

— Оно начнется в ближайшее время.

— На юг или запад?

Колчак никак не ожидал этого поставленного в лоб вопроса. Чашечка с кофе слегка дрогнула в его руке. Он сразу насторожился. Но, помедлив, ответил, изображая предельную искренность:

— Не могу сказать точно…

— Военная тайна? — улыбнулся Ольшванг.

— Нет. Вопрос еще не решен.

Ольшванг притворился, что поверил адмиралу.

— Тем лучше. Я не опоздал…

Теперь перед Колчаком сидел другой человек. Исчезло ласковое добродушие. Прищуренные глаза колючи. Говорит — будто отдает команду.

— Большевики, национализировав уральские заводы, хотели вышибить нас из седла. Но мы сидим крепко… Урал должен быть освобожден в первую очередь.

Колчак с трудом сдержался, чтобы не вспылить. Разговаривает, как с подчиненным! И кто? Инженеришка! Адмирал резко поднялся с кресла. Но Ольшванг, дымя сигарой, остался сидеть, закинув ногу на ногу.

— Решение, которое мне как верховному правителю надлежит принять, прежде всего должно исходить из интересов России.

Адмирал бросил быстрый взгляд на Ольшванга — какое действие произвела патетическая фраза. Но Ольшванг будто и не слышал. Он продолжал спокойно, не обращая никакого внимания на взволнованность адмирала:

— Группа американских банков: «Киддер Пибоди энд компани», «Гаранти трест компани», «Нейшнл сити бэнк оф Нью-Йорк» организуют «Уральский банк». — И, чтобы объяснить, какое это имеет непосредственное отношение к адмиралу, добавил: — Промышленность Урала, отныне связана с этим могущественным финансовым объединением.

Ольшванг встал и подошел к Колчаку.