Читаем Суровые дни онлайн бесплатно

Рокочутъ. И ночью, и днёмъ рокочутъ…

Услышишь въ ночи, какъ заревётъ въ перелск, передъ ркой, передъ желзнымъ мостомъ, въ желзномъ грохот, - вспоминается маленькiй, съ испитымъ, въ морщинкахъ, лицомъ, товарный кондукторъ съ сундучкомъ и отстегнутымъ хлястикомъ замызганной шинели.

- Даже начальство удивляется - откуда что! Та-акъ работаемъ… прямо, гономъ!

Стали на разъздахъ цвтные позда - зелёные, жёлтые, синiе: дали дорогу краснымъ, ещё вчера неслышно пробиравшимся по ночнымъ путямъ. Теперь они слышны, только они одни, провожаемые надеждой, желанные. Они пошли и пошли, пошли и пошли ходомъ, въ лязг, рёв и грохот, съ широкогрудыми высоченными ревунами въ голов. Теперь ужъ не ждутъ часами на глухихъ станцiяхъ, чтобы пропустить щеголеватый экспрессъ въ огняхъ, чтобы захватить сиротливый вагончикъ съ овсомъ или платформу брёвенъ какого-нибудь узднаго торговца.

Рокочутъ безъ останова, съ мста до мста, полные доверху, не теряющiе по дорог; и машинисты у нихъ настраж, и топки полны, и кондуктора не дремлютъ. Не лсъ мануфактурщика, не товары какiе обычные на нихъ, чт`o могутъ ждать, - валитъ на нихъ подымающаяся сила, живая сталь, натуго закрутившаяся пружина великаго размаха. Бгутъ и бгутъ въ грохот, не сдерживаемые мостами.

На мосту, - виденъ его срый сквозной переплётъ, - за лугомъ, надъ кустами густого тальника, надъ ркой, - сторожевые огни. Не дремлетъ стража. Нтъ-нтъ и гукнетъ встревоженный чмъ-то выстрлъ. Напрасно.

Покойно кругомъ. Никто не подойдётъ, нтъ враговъ здсь, въ Калужской губернiи, на тихой рчк. И нигд на родной земл нтъ враговъ. За лсами? За лсами поля, за полями опять лса, - родные лса, родныя поля, - деревни, города съ трубами, а за ними опять лса и поля. Кругомъ родное, провожающее тревогами этотъ желзный грохотъ ночного бодрствованiя. А на тихой рчк что за неурочный огонь? Какой-нибудь рыболовъ пристраивается на отмели на ночную ловлю. Сидитъ съ удочкой, слышитъ набгающiй рокотъ колёсъ и думаетъ - дай-то, Господи. И вспоминаетъ про своего сына, артиллериста-наводчика. Въ Смоленск стоялъ… гд-то теперь?..

Покойно кругомъ, но не спитъ стража на мосту. Кто знаетъ! Вонъ, говорятъ, другой день бродитъ у полустанка навдомый человкъ въ срой тройк. Чего ему тутъ длать?

- …И вдругъ заявляется эта незнакомая личность, въ срой хорошей тройк… - разсказываетъ покупателямъ старичокъ-лавочникъ съ полустанка. - Обсмотрлъ вс полочки, какой есть товаръ. А есть, спрашиваетъ, у васъ настоящiе консервы?

- Какiе такiе настоящiе консервы? - спрашиваю его, будто и не знаю.

- Разные, - говоритъ. - Кильки, сардинки, а если есть, то и перца бы маринованнаго… въ жестяныхъ коробкахъ!

- Ага… Въ жестяныхъ коробкахъ?! Нтъ-съ, говорю, въ жестяныхъ коробкахъ у меня нтъ ничего. Въ жестяныхъ коробкахъ, говорю, порохъ, бываетъ, продаётся и ещё, бываетъ, что и дина-митъ-съ! А вамъ, собственно, для какой же надобности?

- Закусить.

- Вотъ селедку возьмите и закусите.

- Нтъ, селедки я не хочу. Мн надо консервы.

- Понимаете? А ужъ меня ещё намедни изъ трактира предупредили. Третiй день вертится наизвстный человкъ у дороги. То на перезд, на бревнышк посидитъ - обсматривается, то въ чайной чайку попьетъ съ ситнымъ, присматривается подозрительно, а ни съ кмъ разговору не заводитъ. Женщина тутъ наша проходила съ корзинкой - въ корзинку заглянулъ, засмялся. Скажите, пожалуйста, чего тутъ смяться? Вс при дл, сурьозны, у каждаго сынъ ли, два, ли, у котораго и папаша на войну ушли… везд забота и трудъ, каък говорится, а онъ ходитъ и посмивается… Да ещё кон-сервовъ! Жестяныя коробки… И неизвстно откуда взялся!

- Ну, и что же, узнали?

- Наши мужики ужъ взялись за это дло - смотрть надоло. Борисъ Иванычъ, урядникъ, прiзжаетъ… указываютъ ему и сообщаютъ - такъ и такъ. Гд такое? А вотъ тутъ, опять вонъ сидитъ у самой линiи, на перекладинк. Примите его на основанiи закона, разглядите его видъ. Теперь такое время, что шляющихъ людей надо обязательно сторожить. Жестянки всё разыскиваетъ. И пошли вс, полонъ трактиръ. Какой вы человкъ, гд живете, какой при теб видъ? Оказался лакей. Какой лакей? Новый лакей, отъ господина Ерофева, съ мансуровскаго хутора, прежнiй на войну взятъ. И показываетъ документъ. - «Баринъ ухалъ на недлю, а мн длать нечего, хожу отъ тоски въ трактиръ чай пить и гуляю. Баринъ одинокiй, далъ позволенiе гулять». - Ну, тутъ мы ему вс стали говорить.

Урядникъ ему сказалъ: «Теб бы какое дло длать, а ты только народъ смущаешь». Ну, онъ намъ тоже объяснилъ. - «Я, говоритъ, самъ бы на войну полетлъ, но у меня грыжа и хожу на бандаж даже. А сюда я изъ хутора отъ тоски хожу, смотрю, какъ позда, солдатики наши дутъ, кланяюсь имъ». - И вотъ вынимаетъ портмонетъ, достаётъ рубликъ и подаетъ уряднику: «примите отъ меня въ пользу военныхъ дйствiй!». Ну ничего, пошли вс чай пить. А то прямо сомннiе на всхъ навель. Всяко бываетъ…

Лавочникъ, сденькiй, румяный, чистенькiй старичокъ, теперь орудуетъ одинъ въ лавк. Оба сына ушли - кавалеристъ и пхота. Онъ тотъ же, какъ и раньше, - разговорчивый и не унываетъ; только никакъ не можетъ разыскать товаръ: на покой, было, отходилъ, а теперь надо торговать. Ищетъ свчи - находитъ чай. Перепуталъ цны.

- Ставили они у меня тутъ всякiе свои знаки, сколько себ стоитъ… а разспросить-то какъ слдуетъ забылъ, не до того было, спшка…

Прочитываетъ покупателямъ письма, открытку и настоящее, которыя лежатъ на виду, подъ всами.

- Николя пишетъ - на позицiю идутъ завтра… дней десять тому, а теперь неизвстно, какъ-что. Но надюсь на святителя-угодника Николу Чудотворца… Какъ Господь, дло святое… А другой у Двинска. Этотъ у меня отчаянный. - «Молите, говоритъ, папаша, Бога, чтобы я тамъ какъ съ нмкой какой не окрутился! Чего, говоритъ, вамъ изъ Берлина привезти?» - Привезти… Самъ-то бы прiхалъ! А карасину нтъ и нтъ, военное движенiе сейчасъ, а ужъ съ карасиномъ потерпимъ.

Я смотрю на его прiятное, открытое, доброе лицо - русское лицо. Оно спокойно. Я не слышу отъ него ни упрека, ни жалобы. Онъ знаетъ, что мы войны не хотли, а упреки и жалобы не помощь.

- Какъ думаю-то? А такъ думаю, что, какъ у насъ пословица такая есть: зачинщику первый кнутъ. И это такъ и будетъ-съ. И вотъ вамъ порука!

И показываетъ на образъ Николы.

- Можетъ, даже это и къ лучшему, что они первые. Гордость и высокое мннiе очень, какъ по газетамъ говорятъ. Поётъ курица птухомъ - на свою голову. Ай за карасиномъ? Нтъ, братъ, самъ со свчкой сижу.

Теперь уже не слышно въ ночи отъ полустанка криковъ, - это въ первые дни было. Теперь проходятъ дальнiе позда. Округа уже отдала своихъ. А то, какъ спустится ночь, услышишь гулъ набгающаго позда, и въ тиши полей за дв версты прокатывается за сердце хватающее - ура-а!

И слышится оно долго-долго, пока не поглохнетъ въ грохот на мосту. Это окружные, провожаемые высыпавшими жителями станцiоннаго поселка.

Они прозжаютъ мимо знакомыхъ мстъ. Но не видно знакомыхъ мстъ въ темнот. Такъ пусть услышатъ. Ура-а!!

Совсмъ глубокая ночь, скоро начнётъ свтать. А всё громыхаетъ и громыхаетъ по мосту, спшитъ-спшитъ. Спшитъ Россiя, летитъ на желзныхъ крыльяхъ съ широкихъ своихъ просторовъ на потревоженныя границы. Шумитъ и шумитъ желзной гремью. И болитъ сердце, хоть вритъ и твердо знаетъ, что посл великихъ бурь приходятъ долгiе, незакатные дни.

По блому тракту тянутъ и тянутъ телги, все въ одну сторону, къ городку. Съ боковыхъ дорогъ, съ большака и просёлковъ, вливаются точно такiя же, медленныя, тарахтящiя, перегруженныя, - словно на ярмарку дутъ, на большой праздникъ: везутъ по цлому семейству. И въ каждой телг молодыя бабы въ блыхъ платочкахъ, старухи - въ темныхъ, повязанныхъ натуго, - втренная погода сегодня, - и пожилые мужики; эти больше идутъ сбоку, чертятъ въ раздумьи кнутьями по шоссе. А позади, на грядк, свсивъ ноги и заломивъ картузы, - призываемые къ оружiю.

Тянутъ на призывной пунктъ. дутъ молча, въ серьёзномъ раздумьи. И по тому, какъ сидятъ въ блыхъ платочкахъ, плотно сжавъ губы, молодыя бабы и старухи, напустивъ на глаза платки, и по тому, какъ шагаютъ бородатые мужики, и какъ поглядываютъ задумчиво запасные, иные уже въ своей форм, въ которой ещё недавно пришли со службы, парадной и сверкающей галунами, радостной форм отпуска, - видно, что захвачены вс большой и тяжёлой думой, и что всхъ ждётъ тамъ, куда дутъ, - большое и важное. Говорятъ мало, разсянно грызутъ подсолнухи.

Доносится отрывочное, не захватывающее глубоко, - трудно молчать:

- Овсы-то какiе плохiе…

- Зятю мою гармонью не давай… На Спаса дай, а потомъ опять въ укладку прибери…

- Буде скулить-то…

На лицахъ шагающихъ мужиковъ суровая маска - ничего не прочесть.

Не то прикидываетъ что, не то опечаленъ. Не понукаютъ лошадей. И лошади идутъ мрно, раздумчиво. Точно и он знаютъ, что и имъ скоро призывъ: завтра и ихъ поведутъ на пунктъ. Лица запасныхъ сосредоточенно-дловиты. Съ такими лицами входятъ въ церковь.

Солнце сверкаетъ во-всю, берёзы раскосматились отъ втра, плещутъ зелёными космами, - плакучiя, теперь расшумвшiяся берёзы. Грачиныя стаи пируютъ свои новоселья въ поляхъ - чёрные осеннiе полки. Покойны красноватыя стада съ чёрнымъ овечьимъ подстатьемъ; нагуливаются у лсковъ по взгорьямъ.

- Лавошникъ изъ Тресвятскаго сына повезъ…

Лавочникъ, въ сромъ кафтан, повязанномъ лиловымъ кушакомъ, толстый, и едва можетъ умститься на тарантас. Но теперь онъ ухитряется сидть бочкомъ, на поручняхъ тарантаса, а всё сиднье уступилъ такому же плотному, какъ и самъ онъ, сыну-бородачу, въ точно такомъ же пиджак, съ мучными мазками: всё равно, скоро дадутъ другую одежу. И попъ своего везётъ, незадавшегося Серегу, только что пристроившагося конторщикомъ въ княжеское имнiе. А вотъ и знакомый, любитель-рыболовъ, ещё вчера ловко зацпившiй на спинингъ окуня, земледлъ изъ Ташкента, гремитъ въ тарантас, углубившись въ газету. Онъ - прапорщикъ и детъ по призывной карточк получать деньги на обмундировку. А вотъ и ещё знакомая фигура - трактирщикъ съ полустанка. И онъ? Ещё вчера, всегда красный съ лица, всегда за частоколомъ бутылокъ, онъ сидлъ за трактирнымъ каткомъ, зоркiй на каждую копейку, хоть и поналиты и посоловли глаза. А теперь вотъ и онъ. Гд-то онъ раздобылъ подкрпленiя - и, видимо, въ боевомъ дух. Съ нимъ рядомъ мальчишка-племянник въ кепочк, - дтей у него нтъ, - вожжи у самого трактирщика, то-и-дло онъ встряхиваетъ ими, гонитъ съ трескомъ, лихо вывертываясь въ верениц телгъ, покачивается буйной спиной, отъ которой, безъ шеи, начинается круглая голова, и, нагоняя, кричитъ, встряхивая картузъ:

- По-бьёмъ!

У него остаются на жену и племянницу трактиръ и другой, на сдач, и дровяной складъ. Вс его хорошо знаютъ здсь: то-и-дло онъ дёргаетъ козырькомъ, и ему дёргаютъ и что-то кричатъ вдогонку, а онъ всё встряхиваетъ вожжами.

Въ городк будто большой базаръ, но не видно мшковъ и жбановъ, весёлой торговой суеты, привязанныхъ къ грядкамъ телятъ, лошадей за телгами, пёстрыхъ юбокъ, цвтастыхъ платковъ. Не видно пошатывающихся. Не гудятъ трактиры, нтъ поросячьяго визга и гармоникъ. Не подняты срыя оглобли. По широкой улиц-тракту, къ сторон казармъ, блую дорогу залило чёрнымъ людскимъ потокомъ: рядами снуютъ призываемые къ оружiю, толпятся въ кучахъ бабы, пытая лицами, стоятъ ожидающiя толпы мужиковъ. Уже сидятъ на «вольныхъ» картузахъ солдатскiя кокарды. Окрикомъ прорзая толпу, лихо стелетъ солдатъ-встовой съ попрыгивающей у бока сумкой. Ни тревоги, ни суеты.

Нтъ радости, но и нтъ тревоги. Старушечьи лица каменно-скрытны.

Подъ блыми платочками церковно-строги и поблли лица молодыхъ женщинъ; пытаютъ молчаливо-говорящими взглядами. Мужики-отцы хмуры. У нихъ, кто идетъ на войну, - ненаигранная выправка стойкости.

Да, съ такими именно лицами входятъ въ церковь.

Выгонъ за городкомъ - въ телгахъ, въ лошадиныхъ головахъ, въ дугахъ. Кучки народа на трав, ждутъ. Такъ бываетъ въ ожиданiи крестнаго хода. Вытоптано подъ одинокими берёзами: уже не первый день ждутъ. У казармъ отгорожена луговина, высятся шесты съ нумерами, стоятъ наскоро сколоченные помосты-столы, и ефрейтора, «старшiе», кричатъ командно:

- Восьмого года, разбирай ложки!

Прыгаютъ съ воли за городьбу, бгутъ подъ шесты. Густыми, солдатскими, голосами поютъ молитву подъ небомъ.

- Лапша у нихъ… Говядиной кормятъ!

- Каша блая… Будто макароны, въ шаечкахъ-то…

Заборъ закрытъ головами, платками. Бабы пытливо высматриваютъ, что тамъ дятъ. дятъ хорошо. Валитъ густой паръ отъ столовъ, и до луговинки несетъ по втру духомъ солдатскаго варева - лаврового листа и гвоздики. И сотни воронъ и галокъ сидятъ на крышахъ казармъ и тоже поглядываютъ на столы.

- Отмнили пока. Насъ, крестовыхъ, посл, черезъ недлю… - говоритъ хмуро бородатый ополченецъ баб. - Вотъ какое дло…

Стоитъ у своей телги и смотритъ на свои сапоги, и не разберёшь - доволенъ или недоволенъ.

- Слава теб, Господи… Да садись ты, подемъ… - отвчаетъ баба, дергая его за рукавъ и подбирая вожжи. - Да садись ты!

И видно по всему въ ней, какъ ей хочется скорй увезти его.

Двигаются телги, выбираются изъ рядовъ. Какъ-будто посвтлли лица на этихъ телгахъ. Картузы лише задраны и показываютъ наколотыя кокарды. Это отпущенные на побывку, на нсколько дней, - домой.

Уже два позда отошли. Куда - не знаетъ никто. Знаютъ только, что порядокъ большой.

Обступили жадно маленькаго кондуктора, съ испитымъ лицомъ, въ шинели съ отстегнутымъ хлястикомъ. Слушаютъ, наваливаясь на плечи.

- Скрозь гонимъ… по десятку поздовъ въ ночь. Такъ работаемъ… прямо, гономъ. Начальство само удивляется, откуда что! Насыпемъ туда наро-ду! Нтъ, насъ не берутъ. Немыслимое дло безъ насъ…

Съ втромъ доноситъ отъ станцiи вскрикивающiе гудки и рожки. На глинистой насыпи, за выгономъ, вывёртывается длинный-длинный товарный поздъ.

- Вся Россiя зашевелилась…

- Ночью антиреллiя прошла… сто вагоновъ!

- Сто-о ваго-новъ!

- Всё въ одну сторону жаримъ, не подгадимъ… - говоритъ кондукторъ; и гордо поднята его маленькая голова въ смятой, облзлой фуражк, и глаза болзненно-лихорадочно блестятъ. Видно, что только смнился, что давно не спалъ, а хочется ему быть на людяхъ.

Ни ругани, ни псни, - необычный видъ многолюднаго русскаго базара. Казёнки закрыты.