Читаем Суркай онлайн бесплатно

Мара закричала, крик её агонии, прорезавшись сквозь завывания шторма и рев бушующего моря, пронесся над черными базальтовыми выступами, усыпавшими отвесную скалу тридцатью метрами ниже.

Джейкоб Гейст замер. В её голосе прозвучало столько страдания, он настолько шокировал, просто замораживая кровь, что он не мог поверить, что кто-либо, испытывающий подобную боль, (уж он-то о боли знал много) мог остаться в живых.

«Господи, да они убивают её!» Он сделал быстрый вдох, и в носу защипало от острого запаха сосновой смолы и горелой древесины. Его лицо покрылось потом, оставившим на губах солоноватый привкус и неприятное чувство страха, а сердце стучало в ребра так сильно, что ему казалось чудом, что его грудная клетка не взорвалась.

Тут вновь раздался крик Мары.

Его мысли превратились в клубок безумной путаницы, словно в голове поселился бешеный кот, игравшийся с его мозгом, как с клубком пряжи. Боже, Мара была всего лишь одним элементалом, и ей нечего было противопоставить парням с пушками, и сейчас у неё были большие проблемы, а ему необходимо что-то предпринять! «Думай!» Дрожа, Джейкоб поглубже забился в свою укромную нору, выдолбленную в покрытом коркой снеге. Море было у него за спиной, а его ледяная пещера располагалась между отвесными валунами, рядом с подъемом, ведущим к голой поверхности базальтовой скалы.

Сколько еще будет светить солнце? Оставив снегоступы, он отважился на быструю вылазку к горному хребту. Кожа на лице горела от ледяного ветра, до него донесся соленый, с привкусом алюминия, запах моря. Солнце уже спускалось к горизонту, отбрасывая свет, больше похожий на серебристое свечение, на темную, неспокойную поверхность моря.

До темноты оставалось совсем немного. Шельфлайсленд был крайней точкой архипелага, лежавшего к юго-западу от Герехтланда, наиболее удаленной колонии клана Волка в изгнании. Он находился далеко на юге, очень близко к полюсу: здесь царила зима, и не было лета, как в родном Гутхайме. Как только скроется солнце, температура начнет резко снижаться.

Его зимнему комбинезону (черный, черный, он проявил плохие способности к выживанию, такая приметная цель на белой поверхности, и о чем он только думал? ) пока удавалось поддерживать температуру тела, но с наступлением темноты он точно покойник.

Хотя, скорее всего, до темноты он не протянет, как и Мара.

Его руки сжались в кулаки, и от неожиданности он моргнул, когда вначале сухой снег превратился в жидкую кашицу в его правой руке из крови и плоти. Снег не растаял в его левой руке, в той, что была сделана из миомерных сплетений, титановой кости и искусственной кожи. Он продолжил сжимать пальцы, пока снег не превратился в твердый, словно необработанный алмаз, кусочек льда.

Его мозг лихорадочно работал. Ладно, Мара ему сказала, что, когда загорятся деревья (а они взорвались, и он предупреждал, что так и будет, ведь в них столько смолы, что их невозможно подпалить, они попросту взрываются), он должен оставаться на месте и дать ей самой разобраться с этими парнями. Она не была до конца уверена, были ли это агенты-разведчики Лиры или же люди принца Виктора. И теперь она попала в беду, но, черт возьми, ему же только шестнадцать. Он ничего не знал о сражениях и о том, что он здесь делает, наверное, он сошел с ума, когда позволил Кристиану Келлу ввязать его в эту авантюру, ему следовало бы остаться дома – вот только им нужно было остановить лиранцев или кого-то там еще и немедленно, пока не стало слишком поздно.

«Для начала необходимо спрятаться, затем составить план действий». Быстрым движением он присел. Это была ошибка: как только он коснулся ледяного снега, он набрал скорость и помчался вниз по склону, со свистом пролетев мимо пещеры. Нет, нет! Разъяренный, он попытался перевернуться на живот, но тут его правый ботинок за что-то зацепился, отчего он совершил кувырок. Вначале он чувствовал только стремительные порывы ветра и вихри снега на своем лице. Потом он врезался.

Раздался резкий звук, словно сломалась сухая ветка. Правую руку и плечо захлестнула стремительная волна обжигающей боли, и Джейкобу не удалось с ней совладать. Он закричал – и тут снег забился в рот и нос, пока он падал со склона.

Его легкие горели, пронзительная боль терзала плечо. Затем он с силой врезался в троицу горных выступов, покрытых снегом и толстой коркой льда.

На одно дикое мгновение ему показалось, что это конец, пока его горло не прочистилось от снега. Он раскашлялся, выплевывая горстки наполовину растаявшего снега, затем наполнил легкие обжигающе ледяным воздухом. Из-за этого усилия по левому боку острым скальпелем прошлась боль, похоже, он сломал ещё и пару ребер. Задыхаясь, он просто лежал, чувствуя, как в груди полыхает огонь, у него кружилась голова, боль в руке убивала – и в этот самый момент он увидел, что из правого предплечья, словно второй локоть, торчит кость.

Тут что-то твердое, настойчивое ударило его сзади по голове.

На долю секунды Джейкоб, забыв про свою боль, перенесся в прошлое. Ему было десять, на дворе стояло лето, потоки жара окатывали его спину, пока он прижимался к земле среди высокой сухой травы, щекотавшей ему нос, отчего безумно хотелось чихнуть. Но нет, нельзя было пошевелить ни одним мускулом, ведь он хотел поймать Иоакима. Вот только его брат-близнец и на этот раз его превзошел и поймал его с поличным…

Что-то твердое вновь ударило его по шее, и видение летнего дня из его детства – видение Иоакима, ведь он давно умер – рассыпалось, словно высушенные листья. Одурманенный болью и шоком, Джейкоб немного обернулся, пока не уткнулся в круглое дуло гаусс-винтовки, весьма реальной и очень большой.

На мужчине был покрытый зигзагами снежный камуфляж, а его лицо закрывало темно-серое стекло шлема, который был глаже и намного меньше нейрошлема, при этом он был полностью автономным. К рюкзаку, висевшему на плечах, извиваясь, из задней части шлема шла трубка из гибкого материала. Костюм, судя по всему, хорошо изолировал и удерживал тепло, при этом он плотно, словно вторая кожа, облегал тело, подчеркивая все изгибы и выпуклости: мощная, накачанная грудь, бицепсы размером с бревна и ноги, похожие на стволы деревьев.

«Похож на скафандр.» – Из-за страха и боли в голове у Джейкоба все смешалось. – « Вот только мы на земле, и у  5 меня болит рука, я сломал свою чертову руку, и теперь мы погибнем».

Мужчина ударил по кнопке управления на левом запястье.

Серый щиток шлема распался на две части, облако теплого влажного воздуха вырвалось наружу, и его тут же унес ветер, а Джейкоб посмотрел в угольно-черные, бесстрастные, как у кобры, глаза.

– Ах, боже мой! – глубоким, раскатистым баритоном сказал мужчина. – Что такое, наш птенчик сломал себе крылышко?

.

Психиатр вновь оказался прав, черт его раздери. Как и Кристиан Келл. Потому что его мать действительно пила: Джейкоб понял это, как только вошел в комнату и почувствовал запах – эту острую вонь дубового бочонка, смешанную с не таким сильным запахом прогорклого масла, застоявшегося пота и немытого тела.

В доме, где они жили с тех пор, как Кристиан увез их с Кукенс Плеже Пит, спустя одиннадцать лет после убийства Нельсоном Гейстом Красного Корсара, стояла тишина, если не считать слабого жужжания работавшего кондиционера.

Пленка пота, покрывавшая шею, испарилась, отчего волоски встали дыбом. Его затрясло, ногти правой руки вонзились в ладонь так сильно, что на глазах выступили слезы, а его левая – искусственная рука, прикрепленная к искусственному плечу – схватилась за медную ручку передней двери. Лето выдалось очень жарким, и, может быть, дверная ручка была теплой. А может, и холодной. Он не мог это узнать, потому что врачам не удалось приделать ему руку или плечо, которые чувствовали бы что-то большее, чем просто давление.

В такие моменты, как этот, он отчасти хотел, чтобы все его тело было сделано из миомерных сплетений и искусственной кожи. Или хотя бы его сердце. Тогда ему не было бы так больно. Он бы не чувствовал себя так, словно в груди образовалась огромная дыра.

Из кухни доносилось зловоние, а его мать спала за столом, её длинные волосы были настолько грязными, что они висели безжизненными седыми патлами. В центре стола на замызганной кружевной салфетке стояла открытая бутылка виски.

Дорет медленно подняла голову, словно черепаха, показавшаяся из своего панциря.

– Ну ничего себе, смотрите, кто заглянул, чтобы попрощаться, - сказала она, только прозвучало это так: «нуничесешмотритетхтовзглянулшбыпопрафтся». Её бессвязные слова падали, словно чернила, стекающие по мокрой бумаге. Лицо покраснело от алкоголя, а от правого уголка рта к челюсти текла слюна. Было далеко за полдень, но на ней всё ещё был халат – домашний халат выцветшего небесно-голубого цвета, две верхние пуговицы были оторваны, отчего халат распахивался на груди. На ногах были хлопковые тапочки кукольно-розового цвета, с мягкими ушами, пришитыми черными глазами-пуговками и стежками красных улыбок – подарок Иоакима, когда ему было десять.

Джейкоб, помоги… не могу… дышать…

Иоаким, я не могу, не могу удержаться, моя рука, веревка опутала мою руку, я не могу тебя удержать…

Но сейчас кроличьи ушки поникли, и ворс совсем стоптался, и Иоаким давно мертв.

Подобно когтям ястреба, худые пальцы Дорет вцепились в стакан. На этот раз это не была пустая банка из-под варенья, стакан, словно его мать верила, что если пить виски из стакана, это что-то изменит. Вот только не изменит. И лучше не станет.

– Мам, – он вытащил стакан левой рукой, той, что ничего не чувствовала. Её пальцы дернулись, схватили пустоту, но она не сопротивлялась по-настоящему – просто часто моргала, таращилась мутными глазами, похожими на голубые бусинки.

– Мам, ну же, с тебя хватит.

– Нигда не хваит, – еще раз моргнув, Дорет попыталась сфокусироваться. – Ты не знаш, какво это, смотреть на тебя и вспоминать его, только тебе никогда им не стать.

– Мам, – было проще сказать нужные слова и покончить с этим. – Слушай, я уезжаю завтра утром. Кристиан все уладил и…

– Не шути змной, – с неразборчиво пробормотала она.

– Близнецы, как дфе каплыфды. Даже твой отец не мог вас  различить, никогда не мог. Различить. А я знала. Мать всегда шнает.

– Кристиан говорит, мне придется вернуться, – горло словно сдавило, было больно говорить, ведь он изо всех сил пытался не расплакаться. – Не лазить по горам, ты же знаешь, я никогда бы это не сделал снова, просто побыть одному некоторое время, чтобы научиться рассчитывать только на себя, что-то вроде проверки.

Джейкоб, ты должен себя простить. Ты должен отпустить Иоакима.

Как я могу простить себя, если именно это произошло, Кристиан, неужели ты не понимаешь?

– Проверка, – в устах Дорет это слово прозвучало ужасно. – Как будто ты просто бегаешь за своим братом, лазаешь с ним по ледникам, так, от нечего делвать…

– Мам.

– Ты и вправду просто бегаешь! – на шее Дорет вздулись вены, а в уголках рта скопилась слюна. В её глазах сквозила грусть и, теперь Джейкоб это видел, сияла ненависть. – Ты никогда не задумывался, что может случиться, потому что ты всегда был просто хвостиком, делал все, что говорил тебе твой брат, и ты был таким глупфым!

– Мама! – удивление и скорбь словно пронзили его, внезапно раздался треск, и стакан в его левой руке лопнул. В отупении, Джейкоб уставился на осколки разбитого стакана, виски, стекавшее по его пальцам, капало на пол, подобно янтарному дождю. Всё же, он по-прежнему крепко сжимал острые, как бритва, края левой рукой, желая почувствовать боль, ожидая увидеть кровь.

Но не было ни боли, ни крови. По крайней мере, не в его руке.

Позже, когда он уложил её в кровать и немного прибрался в доме, он зашел в комнату брата. В ней всё было так, как Иоаким там оставил, и теперь его близнец стоял на пороге, голубые глаза разглядывали ученические награды, медали по скалолазанию ...

Свет был таким ослепительным, что у Джейкоба заслезились глаза, отливавший голубым лед сверкал, сильные, резкие  порывы ветра, словно с жадностью, набрасывались на него, пытаясь оторвать его от скалы. Так, дрожа, он из всех сил цеплялся, держа в обеих руках ледоколы, веревка, опоясывавшая его талию, была надежно закреплена, и, даже не задумываясь об этом, он держал левую руку опущенной. Сверху над ним раздавались удары крюков, которыми Иоаким разбивал лед, грохот вбиваемого в поверхность ледокола, затем он проверял, после чего подтягивался – и вдруг хруст, хрустальный звон, который можно услышать только, когда ломается тонкий лед. Неожиданно Иоаким закричал и сорвался со скалы…

Хватит. Джейкоб захлопнул дверь в комнату брата, запечатал воспоминания, и ушел.

Звук: приглушенный шорох, словно кто-то шаркает по ковру босыми ногами.