Читаем Сумерки онлайн бесплатно

Я редко размышляла о том, как умру — хотя в последние месяцы у меня появилось для этого достаточно причин — а если бы задумалась, то и представить не могла, что это произойдёт именно так.

Затаив дыхание, я смотрела сквозь разделявшее нас пространство комнаты в тёмные глаза охотника, а он отвечал мне весёлым взглядом.

Без сомнения, умереть за кого-то, кого я люблю — это правильный выбор. Даже благородный. Это чего-то да стоит.

Я знала — если бы я не приехала в Форкс, я не стояла бы сейчас лицом к лицу со смертью. Но, даже содрогаясь от ужаса, я не смогла бы заставить себя сожалеть об этом решении. Если жизнь дарит тебе то, о чём ты не смела даже мечтать, бессмысленно печалиться, когда всё приходит к концу.

Охотник дружески улыбался, когда неспешно пошёл вперёд. Чтобы убить меня.

Мама привезла меня в аэропорт в машине с открытыми окнами. В Финиксе было тепло, примерно 24 градуса, ни облачка на ясном голубом небе. На мне был мой любимый топ-белый, с шитьём, я надела его в знак прощания. А в руках я держала парку.

На полуострове Олимпик, на северо-западе штата Вашингтон, под густым покровом облаков есть городишко под названием Форкс. Дождь там льёт гораздо чаще, чем любом другом месте Соединенных Штатов. Из этого города, от его вечной хмурой осени сбежала со мной мама, когда мне было всего несколько месяцев. В этом городе я была вынуждена проводить один месяц каждое лето, пока мне не исполнилось 14 лет. В тот год я взбунтовалась, и в следующие три лета мой отец Чарли возил меня на две недели в Калифорнию.

И в этот вот город я отправлялась в добровольную ссылку. Принятое решение вгоняло меня в депрессию — я ненавидела Форкс.

И любила Финикс, его солнце и томительную жару, энергичный, беспорядочно раскинувшийся город.

— Белла, — сказала мама, наверное, в тысячный раз, — ты не обязана этого делать.

Мы с мамой очень похожи, только у неё короткая стрижка и морщинки вокруг рта. Заглянув в широко распахнутые детские глаза, я испытала приступ паники. Как я могу оставить свою рассеянную, легкомысленную маму? Конечно, теперь у неё есть Фил, он позаботится о том, чтобы счета были оплачены, холодильник заполнен едой, а бак машины — бензином, маме будет кому позвонить, если она потеряется… Но всё же…

— Я хочу поехать, — вообще-то я плохая лгунья, но эту ложь повторяла так часто, что она звучала почти убедительно.

— Передавай привет Чарли.

— Передам.

— Мы скоро увидимся, — настаивала она. — Ты можешь вернуться домой, когда захочешь, и я немедленно приеду в Финикс, как только тебе понадоблюсь.

Чтобы выполнить это обещание, ей пришлось бы многим пожертвовать.

— Не беспокойся обо мне, — убеждала я. — Всё будет замечательно. Я люблю тебя, мам.

Она крепко обняла меня, и я отправилась на посадку, а мама уехала.

Мне предстоял четырёхчасовой перелёт из Финикса до Сиэтла, затем ещё час на маленьком самолёте до Порт-Анджелеса, и часовая поездка на машине до Форкса. Перелёты меня не волновали, а вот мысль о том, что придется провести час в машине с Чарли, вызывала некоторое беспокойство.

На самом деле, во всей этой истории Чарли повёл себя просто замечательно. Кажется, он был искренне рад, что я впервые согласилась пожить у него. Он уже записал меня в школу и собирался помочь с покупкой машины.

Но рядом с Чарли я чувствовала некоторую неловкость. Ни его, ни меня никто не назовёт излишне разговорчивыми, и я не представляла, как буду болтать с ним о пустяках. Я знала, что моё решение привело его в некоторое замешательство — я, как и мама, не скрывала своего отвращения к Форксу.

Когда самолёт приземлился в Порт-Анджелесе, шёл дождь. Я отнеслась к этому не как к предзнаменованию, а как к неизбежности. С солнцем я уже попрощалась.

Отец приехал в аэропорт на патрульной машине. Тоже вполне предсказуемо — Чарли известен добрым жителям Форкса как шеф полиции Суон. Главной причиной моего стремления купить себе средство передвижения (несмотря на скудость моих финансов) было нежелание разъезжать по городу в машине с красными и синими фонарями на крыше. Ничто так не мешает дорожному движению, как появление копа.

Когда я, запинаясь, выбиралась из самолёта, Чарли неловко обнял меня одной рукой.

— Рад тебя видеть, Беллз, — сказал отец, улыбаясь и машинально помогая мне удержаться на ногах. — Ты почти не изменилась. Как Рене?

— У мамы всё хорошо. Я тоже рада видеть тебя, папа, — мне не разрешалось называть его Чарли в лицо.

У меня было всего несколько сумок. Большая часть моей аризонской одежды не годилась для Вашингтона. Мы с мамой объединили наши средства, чтобы пополнить мой зимний гардероб, но он всё еще оставался довольно небогатым. Все мои вещи легко уместились в багажнике патрульной машины.

— Я нашел для тебя хорошую машину, достаточно дешёвую, — сказал Чарли, когда мы пристегнули ремни.

— Что за машина? — я подозревала, что выражение «хорошая машина для тебя» означает нечто принципиально иное, чем просто «хорошая машина».

— Ну, на самом деле, это пикап, шевроле.

— И где ты его нашёл?

— Помнишь Билли Блэка из Ла Пуш? — Ла Пуш это маленькая индейская резервация на побережье.

— Он часто ездил с нами на рыбалку летом, — напомнил Чарли.

Теперь понятно, почему я его не помню. У меня хорошо получается блокировать в памяти болезненные или ненужные воспоминания.

— Сейчас он ездит в инвалидном кресле, — продолжил папа, — и не может сесть за руль, потому и предложил мне купить пикап подешевле.

— И сколько лет машине? — по изменившемуся выражению лица Чарли я догадалась — надеялся, что я не задам этот вопрос.

— Ну, Билли хорошенько поработал с двигателем. Ему всего несколько лет, правда, — надеюсь, Чарли не рассчитывал, что я так легко сдамся.

— Когда он купил пикап?

— Думаю, в 84-м.

— Машина тогда была новой?

— Эээ… нет. Я думаю, она была новой в начале 60-х. В крайнем случае, в конце 50-х, — добавил он смущённо.

— Чар… пап, на самом деле, я совсем не разбираюсь в машинах. Я не смогу починить его сама, если что-то сломается, и я не могу позволить себе платить слесарю…

— Белла, эта штука отлично бегает, правда. Сейчас такие уже не делают.

«Штука», подумала я. А что, это интересно. По крайней мере, как прозвище.

— А насколько «дёшево»? — в конце концов, в этом вопросе компромисс для меня невозможен.

— Ну, солнышко, я вроде как уже купил его. Это подарок к твоему возвращению. — Чарли бросил на меня быстрый взгляд, полный надежды. Ого! Бесплатно.

— Ты мог бы не делать этого, пап. Я собиралась сама купить машину.

— Мне несложно. Хочу, чтобы ты была счастлива здесь, — произнося эти слова, он смотрел на дорогу. Чарли чувствует себя не очень комфортно, выражая эмоции. В этом я похожа на него. Так что, отвечая ему, я тоже смотрела прямо перед собой.

— Это здорово, папа. Спасибо. Я очень ценю, правда, — нет нужды добавлять, что счастье в Форксе для меня невозможно. Папа не должен страдать вместе со мной. И вообще, дарёному пикапу в зубы (или в мотор?) не смотрят.

— Что ж, на здоровье, — пробормотал он сконфуженно.

Мы обменялись несколькими фразами о погоде, и этого было более чем достаточно для беседы. Замолчав, мы уставились в окна. Вокруг было очень красиво — я не могла бы это отрицать. Всё в зелени: деревья, их стволы и ветви, покрытые мхом, земля, заросшая папоротником. Казалось, даже воздух, просачиваясь через листья, приобретал зеленый оттенок.

Он была слишком зелёной, эта чужая планета.

Наконец мы прибыли. Чарли всё ещё жил в маленьком доме на две спальни, который купил вместе с мамой в самом начале их семейной жизни. Начало — собственно, это всё, что было в их семейной жизни. Здесь, на улице перед домом, который никогда не менялся, был припаркован мой новый — то есть новый для меня — пикап. Выцветший красный цвет, большие закругленные крылья, кабина, формой напоминавшая луковицу. К моему величайшему изумлению, он мне понравился. Я ещё не знала, как он будет работать, но легко могла представить себя за рулём. К тому же, он был из числа тех прочных железных штук, которые невозможно повредить — из тех, что после аварии, не получив ни единой царапины, гордо возвышаются посреди обломков разрушенных ими иностранных автомобилей.

— Ух ты! Папа, он мне очень нравится! Спасибо, — теперь завтрашний день показался мне гораздо менее страшным. По крайней мере, я избавлена от необходимости выбирать между двухмильным походом в школу под дождем и поездкой на патрульной машине.

— Я рад, — пробурчал Чарли, опять смутившись.

Мы подняли мой багаж на второй этаж за один раз. Мне досталась западная спальня, выходящая окном на фасад. Комната была давно знакомой, она принадлежала мне с самого моего рождения. Деревянный пол, голубые стены, наклонный потолок, жёлтые занавески на окне — всё это было частью моего детства. Чарли никогда ничего здесь не менял: только поставил письменный стол и новую кровать, когда я подросла. На столе теперь стоял подержанный компьютер с модемом, подключенным к ближайшей телефонной розетке. Это было мамино требование, так что теперь мы могли легко выходить на связь. Кресло-качалка из моего детства всё так же стояло в углу.

Единственную ванную, прямо над лестницей я вынуждена была делить с Чарли. Нет, об этом лучше не думать.

Одна из лучших черт характера Чарли — он не навязчив. Чтобы я могла распаковать вещи и осмотреться, он оставил меня в одиночестве — подвиг, совершенно немыслимый для моей мамы. Хорошо было побыть одной: не пытаться улыбаться и изображать радость. Какое облегчение — удручённо смотреть в окно на льющийся сплошным потоком дождь и просто позволить себе несколько слезинок. Сейчас я была не в настроении рыдать по-настоящему. Я оставила это на тот момент, когда улягусь в постель и погружусь в мысли о предстоящем утре.

В школе Форкса было всего 357 (теперь 358) школьников — дома только в моей параллели училось более семисот человек. И все здешние дети росли вместе, даже их дедушки и бабушки знали друг друга с младенчества.

А я — новенькая из большого города — стану объектом любопытства, диковинкой.

Возможно, у меня были бы некоторые преимущества, если бы я выглядела как настоящая девушка из Финикса. Мне следовало быть загорелой спортивной блондинкой, играть в волейбол или участвовать в группе поддержки спортивной команды — всё это ассоциируется с жизнью в долине солнца.

Увы, у меня бледная кожа цвета слоновой кости, несмотря на постоянный солнечный свет. Нет у меня и таких оправданий как голубые глаза или рыжие волосы. Я всегда была стройной, но мышцы у меня слабые, отнюдь не атлетические. В довершение всех бед у меня плохая координация, и занятия спортом оборачиваются для меня сплошным унижением, а также причинением физического ущерба себе самой и всем, кто оказывается поблизости.

Разложив одежду в старом сосновом шкафу, я взяла сумку с умывальными принадлежностями и отправилась в ванную, чтобы смыть с себя пыль дальних странствий. Я смотрела в зеркало, расчёсывая спутанные влажные волосы. Возможно, из-за освещения лицо моё выглядело желтоватым и нездоровым. В принципе, я могу быть хорошенькой — у меня чистая, словно бы полупрозрачная кожа. Но мне не хватает яркости. А уж в этом сером унынии откуда взяться краскам на моём лице?

Разглядывая собственное мертвенно-бледное отражение, я вынуждена была признать, что лгала самой себе. Я не умею приспосабливаться, и внешность тут не при чём. И если я не нашла свою нишу в школе, где училось три тысячи человек, какие шансы были у меня здесь?

Я плохо схожусь с людьми моего возраста. Возможно, истина в том, что я вообще плохо схожусь с людьми. Даже в отношениях с мамой, самым близким для меня человеком на Земле, я не чувствовала гармонии и взаимопонимания. Иногда я сомневалась, вижу ли мир таким же, каким его видят остальные. Может быть, мой мозг работает со сбоями. Впрочем, причина не имеет значения, важен результат. И завтрашний день будет только началом.

Я плохо спала той ночью, даже после того как выплакалась. Безостановочное шуршание дождя и свист ветра навязчиво звучали в ушах, не давая отвлечься. Я натянула на голову старое выцветшее одеяло, потом накрылась подушкой, но всё равно заснула только после полуночи, когда дождь превратился в мелкую морось.

Проснувшись утром, я увидела, что окно затянуто плотным туманом, и испытала внезапный приступ клаустрофобии. Здесь невозможно увидеть солнце. Как в тюрьме.

Завтрак с Чарли прошел спокойно. Он пожелал мне удачи в школе. Я поблагодарила, зная, что его надежда была напрасной. Похоже, удача решила меня избегать. Чарли уехал первым, отправившись на свой полицейский участок, который был для него и семьёй, и женой. После отъезда Чарли я помедлила немного, сидя на одном из трёх шатких стульев за старым квадратным дубовым столом и осматривая маленькую кухню. Обшитые тёмными панелями стены, яркие жёлтые шкафчики и белый линолеум на полу — ничего не изменилось. Шкафчики покрасила в жёлтый цвет моя мама восемнадцать лет назад, пытаясь привнести в обстановку хоть немного солнца. В примыкавшей к кухне крохотной общей комнате на каминной полке стояло несколько фотографий. Свадебная: мама и Чарли в Лас-Вегасе, — мы втроём у больницы, где я родилась. И дальше череда моих школьных фотографий вплоть до последнего года — смотреть на них было неловко. Надо подумать, смогу ли я убедить Чарли переставить их куда-нибудь, по крайней мере, на время, пока я живу здесь.

Находясь в этом доме, невозможно было не понять, что Чарли до сих пор тоскует по моей маме. Довольно неуютное ощущение.

Мне не хотелось приезжать в школу слишком рано, но и оставаться в доме я больше не могла. Я надела куртку, на ощупь напоминавшую костюм биологической защиты, и вышла под дождь.

Всё ещё моросило, впрочем, недостаточно для того, чтобы промочить меня насквозь, пока я доставала ключ из-под карниза и запирала дверь. Шлёпанье по лужам новеньких водонепроницаемых ботинок вызвало всплеск раздражения — хотелось услышать другое: как сухо хрустит под ногами гравий. Я не стала любоваться своим пикапом — торопилась спрятаться от туманной влаги, которая вихрилась вокруг моей головы и забиралась под капюшон.