Читаем Сумасшествие онлайн бесплатно
Сумасшествие
Современная поэзия с элементами поэтических вольностей, под гарниром безумия. Эта книга – тонкая ширма откровения, за которой скрываются рисунки счастья и боли.
ПоэзияВсё в нас от мизинца до самых пят —
Лёгкое сумасшествие, безрассудство.
Мы выплываем из бездны с лицом безумца,
Которого не волнует, что говорят.
Летом в груди загораются маяки,
В мир принося глубину и другие смыслы…
Запах и цвет отчётливей, даже мысли,
Всю растворяя горечь, стают легки.
Ни тебе боли – ноющего щенка,
Утром за пазухой только одни рассветы,
Медленно переходящие в шумы ветра,
Которые ты осязаешь, наверняка.
Всё настоящее, значимое – в простом,
И происходит, как море, без репетиций,
Словно ещё не утро и просто снится
Жизнь из моментов, вылепленная в ком,
И безрассудство, сокрытое в наших лицах,
Пока мы лежим тут, как рыбы в воде ничком.
Падаю в звёздную бездну, а там – тьма,
дым отражая
на сетчатке,
плащом укрывает пространство,
проникает внутрь
души и плоти.
Но звёзды сияют весьма
ярко, и даже сильнее, настолько,
что, кажется, солнце вот-вот и меня
проглотит.
Всё это намного проще, чем книги рая
И записи об идеалах и красоте.
Таких, как я же, в принципе, не выбирают.
Такие, как я,
всегда
не те.
Сколько вёсен сидит в подреберье, но ни одна
Не цветет, распыляя свежесть и аромат
Роз, лишь сыростью снега подошвы, ручьём вод на
Сети улиц, – как будто город совсем горбат.
Март, спеша, обнажает те плечи домов, дорог,
На которых рассвет оставил вчера печать.
Обнажается стон души, – кто-то спрятать мог
Его глубже ещё, мне же попросту не унять.
И бессмысленны все попытки свести мосты, но
Что ни пройдено, – всё уроки и способ быть
Чуть светлее и лучше. Когда ж я уже остыну
В этой роли упрямой, где рассекают лбы?
Говорят, мол, мы после «прямее
держим
спину».
Ну, хоть раз эту роль проклятую
выдержать бы…
Этой боли нет оправдания, но мы ищем.
Что ни холод во мгле, то руины и пепелище.
Я не буду уже смиреннее, выше, чище,
В этой роли моё безумие победит.
Говорят, мы – частицы света, и высший дар наш,
Что творец – человек; я же просто глупа, бездарна,
И уносит меня в эту пропасть волной ударной,
Оставляя тонуть во мраке гнетущих рек.
В этом городе так же тошно, и ран не лечит
Мой последний рассветный поезд вчерашней встречи.
Я плыву по обломкам не сказанных мне наречий,
А дожди меня гладят влажностью: "Я с тобой".
Подари же мне, небо, умение не калечить
Свою душу. Оставь меня,
просто оставь
пустой.
Я почти перестала писать, разучилась жить.
Время вспорото, словно забытые этажи.
Я – слабак, я – усталый кит. Ухожу под лёд.
Расскажи мне, что так отчаянно в нас поёт!
На восходе моя печаль осыпает дом,
Я пытаюсь быть сильной, несокрушимой, но
Мне мерещится, что того места, где мы вдвоем,
Никогда не случится даже в мечтах/кино.
Понедельники бьют стеклом, а потом горят.
Мы не будем как те, о ком сладостно говорят.
Это осень, не разбавляй ее, так допьём.
Нас ведь нет. Мы – простой осенний хмельной синдром.
Говорят, гармонию обрети,
будь – поток воды, гладь озера, тишина;
будь как точка отсчёта, пропускающая все горести мимо
и не ведающая боли,
словно мир помещается на ладони, и небо свежестью
покрывает
все поля и выросшие
из ниоткуда
серые города, —
там сухие каменные лабиринты
и вечный хаос, отнимающий время.
Только боль обитает во мне,
как глубокая ночь,
не имеет совсем ни жалости, ни пощады —
океан без края, и бéрега не видать…
Под ногами бездна
холодной тьмой
смотрит.
И самый страшный враг мой,
обливающий одиночеством словно лавой,
только что приготовленной для меня,
подаривший горечь никчёмности, —
та всё ещё колет в горле,
сжимает гортань, заставляя
молчать.
Говорят, гармонию обрети,
стань сама вселенная в рукавах,
только время кончается,
иссыхает, распадаясь на атомы;
остаётся один мой враг,
самый страшный,
безжалостный и жестокий ко мне —
я сама.
Мир затерялся между клавиш.
Сладким ароматом осел
на белом и черном, —
так пряно пахнут орхидеи,
выросшие
в самом
сердце.
Сколько падали бы и гибли – проходит боль та,
Что рвала голосами ветра и льдом под кожей.
А такие как мы сумасшедшие – все похожи,
Электрическими разрядами в сто два вольта.
Время скидывает все маски, плащи и шляпы,
Затирая надменность, вычурность белой краской,
Вынимая наружу зверя (дракон двулапый), —
Принимайте меня, мол, как есть, теплотой и лаской.
Знаю, кажется, что не выжили под завалом
Тех обломков чужого мира, что был так тесен.
Только чувство как книга: читаешь её – всё мало,
В ней страницы пропитаны чудом весенних песен.
И когда вместо боли утро в груди зажжётся
Фонарями, не побледневшими от простуды,
Я пойму, что особый опыт – увидеть солнце.
Этим утренним солнцем
дышать я отныне
буду.
Бессонница приходит по четвергам,
ещё по субботам, вторникам и в дожди,
кричит «Подожди!» и, разваливаясь по слогам,
вплетается в волосы голосом голых льдин.
Она обнажает чувства, не говоря
ни слова, бросая пудовые якоря
мне в душу, я, задыхаясь при том, тону
в пустом безразличии
выгоревших минут.
Едва уловимый свет, на стене осев,
рябит, ускользая под взором большой луны.
В безмолвии звёзд угасает вся боль и гнев,
и мир обретает дыхание тишины.
Бессонница о тебе прогоняет сны,
хотя все равно о глазах твоих говорит,
не излечивая и касаниями зари.
Бессонница – надоевший
ночной бронхит,
и после него – стихи.
Если я – остров,
то пуст и необитаем,
чтобы всё скалы, голые берега;
море холодным гулом весь склон питает,
с севера зазывая
снега.
Я бы всё пальмы, пальмы, песок и радость,
чтобы с большой земли не нести обид.
Только немая боль обитает рядом,
тлеет, дымя.
И дым её
ядовит.
Если погода,
то дождь и сплошная сырость,
ветер гудит, пробирающий до нутра.
Каждый прохожий,
кутаясь в шарф, невольно
опасается, что я останусь
до утра.
Но изредка
улыбаясь и мне
всё же.
Ты – море.
Холодные волны рябью
меня поглощают,
я быстро иду ко дну.
Я – не герой романов,
поэм,
историй.
Я просто глупец,
решивший в тебе
тонуть.
Не будет ни звёзд,
ни города,
ни свечей.
Луна опрокинет чашу,
всю тьму надев.
Останется образ глаз твоих,
губ,
плечей;
И я под стихами, как рыба
на дне.
/Декабрь, 2019/
Вот захлебнешься в ярости, – сразу падать
И со дна безумие соскребать.
Но не бывает хуже на свете ада,
Чем наш разум, запертый под печать.
То, что не выжило, стало самой пустыней,
Птицы там не летают и не поют…
Я прогоняю стаи своих уныний
И остаюсь сгоревшая на краю.
Мне все твердят, мол, не под тебя кроили
Мир, и умей крутиться в его золе.
Я воздвигаю город из черной пыли
И продолжаю в нем о тебе болеть.
Не отпускают тучи, но я вдыхала б
Голос твой, утопая… Рассвет горит…
Не осознать, как тебя совершенно мало.
Вылечи меня, вылечи от обид…
Город гладит тебя босым
Ветром, с окон снимая дым,
Словно плащ из ночи полотен:
Горизонт – невесом, звук – плотен.
И, ещё не поднявши век,
Утро к новой придёт главе,
Не спеша соберёт с трав ноты —
Те застыли во мгле давно. Ты
Под уютом закрытых штор.
А весна лишена опор,
И, внутри это счастье множа,
На моей остаётся коже.
Словно там, надо мной, полна
Цвета розового вина
Высь – из льна был рассвет в ней соткан,
Обволакивая высотки
Бессловесной свободой. Мы
Остаёмся обречены
Жить и чувствовать счастья стаю,
Что в сердца прямо нам вещает
Это утро одной весны.
Апрель окунает в явь,
оставляя сухими волосы на затылке,
тишина приручает нас гордо и тяжело,
необъятное небо сжимается
и тонет на дне бутылки,
за окном четверги и рассыпанный эпилог.
Говорить бы и чувствовать правильно, так, как надо,
чтобы утро рождалось вместо густой мглы.
Мне же великолепно случается только падать,
а потом только горечь и боли моей полынь.
Апрель окунает в явь,
но поэзии нет в нем, только одна зола там.
Города помещают тучи в один бокал.
Жизнь – пиджак, что не по размеру и весь залатан,
но мы верим в чудо… Чудо и облака.
Солнце мерно рассортировано по палатам,
а в груди отчаянным морем поют века.
До сих пор отчаянным морем поют века…
Во что ты веришь, то и рвется наружу.
Прогнать бы из сердца стужу,
и боль,
и лёд.
Город неприкасаем, раздет, простужен,
и, не разбужен, стынет который год.
Мы в нём – лишь голос
бескрылых,
побитых стай,
рвущихся в небосвод.
А мне расцветать бы полем, и солнца мёд
лить изнутри,
и ромашками
прорастать…
Время обманывает нас
остроконечной стрелой во мраке,
останавливая наш путь, который мы ведём в никуда,
душной дымкой сея безумие.
Вырви мое слово, Вселенная, —
оно застряло охрипшим дождём в гортани.
Моё слово… зачеркнутое и переставшее нести свой смысл.
Время стирает его из моих блокнотов и книг,
помещая цифры и ложное представление
о сути нашего существования.
Я бреду по твоим снам, Вселенная,
бескрылой бабочкой.
Как же легко оставаться этой глупой,
ничего не значащей крупицей
в бескрайнем океане звёзд,
когда цифры не давят на горло медной цепью,
когда есть только слово, выросшее из неоткуда.
Слово, не поддающееся законам времени…
И чувства, не имеющие границ
ни в этом, ни в других мирах.
Чувства, устремлённые в никуда,
но отразившиеся повсюду.
Эта поразительная черта:
быть ключом от двери, что заперта,
состоять из слов,
о которых молчат уста,
что лишь душа, тихо струны держа аккордом,
песню поёт, опрокидывая борта.
Скоро и боль, что уравнивает бои,
станет невидимой вехой волнам моим,
чтобы весна и по вторникам – не болит,
только на каждой из капель дождей надеждой
гармония та, что воссоздана для двоих.
Жизнь как особый поезд среди огня,
а весь наш путь в нём – не более, чем два дня
в рамках простой вселенной. Но не понять,
как среди этой пыли и тьмы весь свет тот
всё же
нашёл
меня.
Я – спокойствие, ветер, волна и морская тишь.
Всё, что ты ведаешь, ищешь, и говоришь,
Птиц крылатых, что выпускаешь в небо —
Принимаю теплом зари, что внутри горит.
Пусть грохочет усталый поезд, пронзая даль,
В тебе прячется голос гитары, во мне – рояль,
А стихи обрастают кожей, сгорая в медь,
И от чувства к тебе по утрам начинают петь.
Словно не было тысячелетий, смертей и ран;
Город отдан давно зиме, в нем сидят ветра, —
Я смирилась. Когда же горло сожмут века,
Я пойму – пора.
Сентябрь
дрожащими руками чувствую, —
скользят из–под плаща его
то вторник,
то суббота,
то печаль.
Но сколько бы всего недоискусства
из груди
не вырывалось бы,
неся всё в бездну, —
сентябрь, мою душу разбудив,
пытается и солнце сохранить.
Внутри оно слабей, от боли гаснет,
и холодом все ночи обдает.
Научи меня плыть, не теряя себя во мгле,
В этом хаосе, где надежда и есть печать.
Я не более, чем дыхание на стекле,
Только рядом я забываю совсем дышать.
Город холоден, только ливни. Мне нужен свет —
Только солнце, что светит ярко в тебе одном.
Я лечу среди тысяч безмолвных чужих планет,
Ты плывёшь, только я не знаю, чем ты ведóм.
Всё безумие поглощает и не щадит,
И во мне оно стало более, чем стихи.
Мир, скорбя, полыхает от горечи и обид,
А душа моя бьётся в дыхании двух стихий —
Через время она непременно совсем сгорит,
В день, когда голоса наши станут
тихи.
Дай горбатым горам язык
Равнодушия – ровный тон.
Я из хрипа его возник
И пою теперь в унисон.
Дай горбатым горам печаль
С ароматом «имбирь-тимьян»…
Мое сердце – огонь и сталь,
Только вылеплено из ран.
Расплесни по вселенной свет,
Чтоб гореть как в последний миг
Среди этих пустых планет.
Дай горбатым горам язык…
Феврали обнажают душу мою на треть,
Остальное клокочет вымученным, пустым.
На исходе бы сил безумием прогореть
И спокойствие вместо хаоса обрести.
А врачи говорят: "Вам стресса бы избегать,
Просыпаясь с собой в гармонии и любви…"
Только город седой накрывают опять снега,
Сигаретным угаром душу мою обвив.
Исступление боли выжженной немоты
Скоро будет моим приютом в одной из книг.
Помещается вся вселенная в объектив,
Ну а мы все, как сон в ней, вспыхиваем на миг.
А когда на рассвете душу приду латать
На прозрачный и лёгкий звук городских гитар,
Непременно из боли вырасту, и тогда
Это станет мой самый лучший на свете дар.
Когда стихам уже невмочь,
ложится ночь
на плечи
запахом травы, дождя и леса,
и забываются все выдумки прогресса.
Когда легко, для суеты совсем нет места, и мир весь
существует
не спеша,
хоть кажется и не имеет веса
моя душа.
Когда словами не спасти…
Меня прости.
Я не умею быть покладистой, степенной,
когда внутри моря о камни бьются пеной,
не заменяя горечь выдохом вселенной.
Так словно
остаётся
только дым
в конце, когда во мраке постепенном
смеёмся мы.
Мне всё время кажется:
вот закончу эту нелепую чепуху,
еще полдробинки – и вот, выброшу всю труху,
выберусь из темноты, наконец,
оживу
и начну
делать что-то серьезнее и умнее,
настолько умнее, будто всю жизнь умею;
вся без ошибок, что где-то там аплодируют наверху —
вот, мол, горжусь, горжусь и мешать не смею.
Мне всё время кажется:
вот закончится этот прегнусный круг,
и я выеду на прямую, глаза от радости чуть прищурив;
солнце так ослепляет,
что столько света не происходит от чьих-то рук,
а тебя обнимают, что и слов не сыщешь
во всей русской литературе,
что мир начинает тихо рассеиваться вокруг,
делая
незыблемым
время,
словно хаос во мне иссяк,
и ты уже понимаешь, что счастлив всяк,
кто отпустил и принял себя и мрак
свой, а рассвет горит и вовсю раскурен,
только тебе плевать, ты всё думаешь: да
и повезло же мне несусветной дуре,
настолько,
что в нашей вымышленной вселенной
почти никогда не бывает тепло
вот так.
Боль – едва ли голос в ночи, что совсем непрост,
Вторит язвой на сердце, шепотом у волос,
Возле горла печёт, расставляя по вертелам
Мою память разбавленной горечью пополам.
Боль живёт под моею крышей. Её сосед
Не упрям, а всего лишь вымучен, груб и сед,
То ли крик, что уже от боли совсем охрип,
То ли вовсе одна немота, а в кавычках грипп.
Не берёт их микстур известных лихая смесь.
Я – не волк и не мул. Я – город, который здесь
Под туманами исчезает, и все края
Размываются, будто нет их, почти как я.
Внутри у меня не вата, не горный лёд,
А сердце мое живое, с тобой поёт.
Но холоден я оттого, что во мне возник
Необтесанный, угловатый, безумный крик.
И хуже его потрепанных грубых рук,
Что душат ночами, не выгорев и к утру, —
Нет ничего, разве только его пустота,
Что остаётся во тьме одного листа.
А ты говоришь, мол, свет это и покой,
Словно под синью небо течёт рекой,
Мол, я – рассвет, высота и лесной родник,
Пробивающийся из земных откровений книг.
И пусть города постепенно съедают смог,
Я всё еще тот, кто не более, чем он смог
Сделать, воздвигнуть из пепла. Да, всё вода…
Но как ты смогла пронести это через года, —
То, что в одном дыхании кораблей
Живёт, излучая свет и меня сильней
Делая… Счастье случается, как прибой.
Крик исчезает с тобой. Я – живой.
С обожанием вглядываться
в ночное небо,
тебя ища, а, вернее, в сгустках
сбившихся звёзд одного плаща
твои очертания,
словно тлеющие угольки
в рукавах узких
одной Вселенной.
