Читаем Сулус онлайн бесплатно

У нея – косые глаза и толстыя губы, и якутскія скулы круглятся, какъ два яблока, на матовомъ лиц. Но что-то пріятное свтится и въ ея глазахъ, и въ нескромныхъ губахъ, и пріятно смотрть на ея молодую грудь.

Теперь лто, и она детъ на луговину верхомъ на бык съ важностью, какъ настоящая хозяйка-хотунъ, – но все это вздоръ: у нея нтъ мужа, ей четырнадцать лтъ и она еще не спала ни съ однимъ парнемъ. Изъ подъ блой рубахи видны полныя икры, запыленныя золою камелька. Она бьетъ голыми пятками быка и тянетъ его за поводъ, продернутый черезъ ноздри.

Сегодня – лто, третьяго дня была весна, а дней пять тому назадъ повсюду еще лежалъ снгъ, и на Медвжій Косогоръ нельзя было взобраться: такъ онъ весь обледенлъ. Теперь на косогор цвтетъ жара и весь онъ зачервонился.

Пять дней тому назадъ мы еще ходили въ камосахъ, въ зайц, прятали носъ въ майтрукъ. Вдругъ изъ-за рки поднялось ярое солнце. Было весело слушать, какъ звенла и ухала весна.

На берегахъ тянулись вверхъ ледяные сталактиты, таяли и летли паромъ вдоль по теченью, а межъ камней что-то плескалось и смялось: какъ будто какое-то пнное русалочье отродье разыгралось на новомъ солнц.

Какъ будто судьба развязала широколетныя крылья весенней птиц, – и вотъ она освобожденными. крыльями шумитъ надъ нами.

Когда я выползалъ изъ моей юрты на свтъ Божій, сердце сладостно ныло отъ любви. Идешь по сырой земл – и глупо, и стыдно отъ весенняго чувства. Одинъ разъ, спускаясь къ рк, я упалъ на влажную землю и весь испачкался грязью, нечаянно провелъ рукой по лицу, и на лиц осталась темная полоса; и было смшно и радостно это весеннее паденье.

Теперь земля уже сухая, ее обвваютъ тонкіе запахи молодыхъ травъ, и когда я зашелъ въ юрту Захара, мн было странно услышать иной мертвый запахъ: тамъ лежитъ тло его жены: она вчера умерла въ родахъ.

Покойницу обернули въ холстъ и повезутъ къ отцу Николаю: это верстъ за восемьдесятъ. Повезутъ на быкахъ, медленно. По дорог на станкахъ будутъ сть лепешки, похожія на землю, и пить зеленую, пьяную арги. На другой телг повезутъ теленка. Это – отцу Николаю за требу.

Но Богъ съ ней, со смертью!

Въ ста шагахъ отъ меня лежитъ озеро. Оно темно зеленетъ, а вокругъ него внкомъ плетутся таежные ирисы, блдные и больные.

Еще недавно озеро было покрыто льдомъ, и мы ловили на немъ рыбу, прорубая проруби и протаскивая неводъ подъ водой. Наловивъ рыбы, якуты плясали съ якутками, тутъ же на льду, попарно, и опьяняли себя монотонной и жуткой псней.

Я видлъ Сулусъ. На ней была кухлянка съ узоромъ на подол. Проходя мимо, она слегка толкнула меня локтемъ и щелкнула языкомъ, какъ хорошая сверная дикарка.

Я живу здсь уже пять лтъ, но замтилъ Сулусъ только въ прошломъ году. Она тогда была совсмъ двченкой, сидла передъ камелькомъ нагая, посреди другихъ голыхъ ребятъ, грла у огня свои темныя бедра. Я подарилъ ей баночку засахареныхъ грушъ, которую мн привезъ товарищъ изъ города, и она тотчасъ же ихъ вс съла, забавно облизывая губы и выставляя блые и четкіе зубы.

Сулусъ значитъ звзда. И въ часъ ночной, въ часъ звздный, когда я смотрю на сверное небо, я вспоминаю о моей Сулусъ.

Она немного понимаетъ по-русски, и когда я говорю ей: «я тебя люблю, Сулусъ!» – она смшно шевелитъ пальцами и такъ сверкаетъ своими косыми глазами, что кажется, будто она хочетъ меня състь.

У Захара умерла жена, и теперь у него въ дом только одна Сулусъ и работники. Захаръ не изъ очень богатыхъ, но все таки тойонъ: сидитъ у камелька, лнится и куритъ трубку. Лицо у него безбородое, безусое, и онъ ужасно похожъ на Ренана, если врить гравюр, какую я видлъ въ одной книг.

Захаръ настоящій якутъ: онъ любитъ поговорить и послушать. Когда я встрчаюсь съ нимъ, онъ по обычаю говоритъ: «капсе, дагоръ», – что значитъ: «разсказывай, пріятель!» – и вотъ я разсказываю ему о томъ, что длается по ту сторону Амги, потому что я часто узжаю туда охотиться. Иногда я привожу ему лисицу, и онъ ласково треплетъ меня по плечу и называетъ меня большимъ господиномъ, но при этомъ прибавляетъ: «А все таки я не отдамъ теб моей Сулусъ: у тебя нтъ ни одного оленя, ни одной коровы, ни одного быка, ни одной лошади. Ты многому научился, но ты не приносишь людямъ пользы, ты не ходишь къ людямъ, когда они тебя зовутъ. Ты недобрый человкъ, и, если ты привезешь мн двсти лисицъ, то и тогда я не отдамъ теб моей Сулусъ».

Я не слушаю его глупой болтовни и длаю знакъ Сулусъ. Она выходитъ вслдъ за мной, и мы идемъ, прислушиваясь къ звздамъ, которыя звенятъ и поютъ въ неб, какъ будто пьяня отъ высоты.

Какъ пріятно ступать по лтней теплой земл и чувствовать рядомъ это молодое дикое тло, такое же пряное и живое, какъ земля. А когда она внезапно убгаетъ отъ меня, и я одинъ иду по лунной троп, я думаю о прошломъ, и оно кажется мн почему-то прекраснымъ и мн опять хочется пережить его. Кажется цловалъ бы безъ конца край золотой ткани, странной неумолимой завсы, за которой таятся былые дни.

И говоришь себ: «Почему ты не пилъ до дна этой пьяной чаши? Почему не любилъ такъ, какъ могъ бы любить?»

Все кажется неизъяснимо милымъ: каждое движенье, каждое слово, звукъ голоса, блый узоръ шитый гладью тамъ, гд смугло розоветъ прекрасная грудь…

А теперь – эта неразумная Сулусъ, съ движеніями зврка, эта молодая таежная поросль. Зачаруетъ-ли она меня такъ, чтобы забылъ я прошлое?

Боже мой, какая пылающая рана! Какая мука! И вотъ я оскверненъ ложью, и я знаю, что придутъ дни, и придетъ она – Владычица – въ своей парчевой одежд и повлечетъ за собою на вчный судъ, – и тамъ, на тропахъ иныхъ, встрчусь я съ той, кому не до конца сказалъ правду.

Какъ посмотрю я тогда въ ея нетлнные глаза? Проститъ-ли она меня? Пойметъ ли?

Но пусть! Пусть! Я передъ Богомъ любилъ тебя. Пусть я погибну, но я не могъ сказать теб всего.

Я представляю себ тотъ часъ, когда мы разстались съ ней.

Вотъ эти городскія комнаты; въ нихъ она жила; она касалась этихъ мертвыхъ вещей, и он оживали въ ея рукахъ; она смотрла на эти гравюры, и он казались необычайными; она читала эти книги, и отъ нихъ вяло мудростью и красотой.

Ну что жъ ея нтъ теперь со мной, – но, вдь, со мной Сулусъ: разв Сулусъ не прекрасна? Разв она не похожа на дикую и милую лань?

На разстояніи пятидесяти шаговъ отъ моей юрты стоитъ изба доктора. Его жена – блдная, измученная женщина съ веснушками на лиц и съ огромными, прекрасными глазами. Ей кажется, что трудно жить въ тайг; если бы не мужъ и дти, она бросила бы эту избу и похала бы куда-нибудь на югъ. Какъ подумаешь только, что пройдетъ мсяцъ-другой и наступитъ морозъ въ пятьдесятъ градусовъ, на душ становится холодно. А на юг будутъ пышно и сладостно цвсти розы, и будетъ вять запахъ миндальныхъ деревьевъ и морской соли. Боже мой! Поневол пойдешь къ себ въ комнату, запрешь двери, и станешь пить вино, любуясь своимъ тломъ. Правда, лицо увяло, но тло еще прелестно. Милое мое тло! Какъ знакома каждая линія! Въ туман вина оно кажется еще прекрасне. И какъ страшно подумать, что никто не знаетъ его красоты.

– А вотъ вы – говоритъ мн жена доктора съ любовной уко-ризной – почему вы живете здсь? Поневол? Что за вздоръ! Вы – мужчина, вы свободны. Я на вашемъ мст запрягла бы лошадь и – ахъ! – въ тайгу, до ближайшей пристани, а потомъ по Лен, на лодк. Никогда не поймаютъ. Въ Сибири народъ тяжелый, а у васъ крылья. Узжайте, голубчикъ! И мн легче будетъ. Не могу я больше васъ видть. И зачмъ вамъ нужна эта Сулусъ? Зачмъ?

– Дорогая моя! – говорю я ей, лаская ея руку: – не все ли равно, здсь или въ Россіи. И вамъ и мн поздно уже мечтать. Мы нашу тропинку прошли до конца, дальше идти некуда, – обрывъ…

Приходитъ докторъ и, не смущаясь тмъ, что я у него въ изб, говоритъ съ досадой:

– Елена, отъ тебя опять пахнетъ виномъ!

– Я ухожу, я ухожу, – говоритъ она торопливо и спшитъ уйти къ себ въ комнату. На порог она покачнулась и тихо заплакала.

И докторъ говоритъ мн сердито:

– Валентинъ Александровичъ! Христомъ – Богомъ прошу васъ: хлопочите о томъ, чтобы васъ перевели въ другой улусъ. Невозможно это, наконецъ. Вдь, вы знаете, что Елена влюбилась въ васъ. Не на дуэли же мн съ вами драться, чортъ возьми!

– Милый докторъ, – говорю я ласково, – не выдумывайте зря, чего не надо: дло тутъ не во мн, а просто таежное лто слишкомъ коротко. Не успешь оглянуться и опять снгъ. Вотъ смотрите: у васъ на вискахъ сдые волосы.

У доктора глаза становятся влажными, и онъ смущенно бормочетъ:

– Ну, ладно… Ладно… Выпьемъ…

И вотъ мы пьемъ съ докторомъ полынную и закусываемъ маринованной ленской стерлядью.

Уже ночь, но свтло, какъ днемъ. Наступила полоса этихъ непонятныхъ золотыхъ ночей. Какъ будто надъ тайгой кто-то колышетъ золотымъ пологомъ. День и ночь сливаются нераздльно. Часы показываютъ двнадцать, и не знаешь, что это: полдень или полночь. Звонкіе хрустальные лучи мечетъ, какъ стрлы, щедрая рука.

Я выхожу отъ доктора пьяный отъ золотой ночи.

– Боже мой! – Думаю я, – надо прохать около четырехъ тысячъ верстъ, и только тогда увидишь желзнодорожныя рельсы. Я – одинъ въ пустын. Какъ радостно и жутко!

Все спитъ, какъ въ золотой гробниц, но я не могу спать. Хочется упасть на эту нмую, но чуткую землю, и вмст съ ней молиться кому-то, кого-то просить о пощад.

Ахъ, какъ я усталъ, какъ усталъ!

И вотъ я одинъ въ юрт передъ ворохомъ писемъ и увядшихъ цвтовъ. Вотъ милый почеркъ. Мн чудится шорохъ за спиной: не здсь ли она?

Неужели я ласкалъ эти маленькія руки и, пряча лицо свое въ ея волосахъ, жадно вдыхалъ запахъ цикламены? Я вспоминаю мягкія лнивыя линіи ея тла такого близкаго и знакомаго, и едва замтную блдную полоску – знакъ того, что она была матерью.

У меня начинается лихорадка, и кто-то сильной рукой сжимаетъ мн горло: зрніе и слухъ обостряются необычайно. Я жду.

И вдругъ – тихій стукъ въ мое окно.

Я распахиваю дверь и громкимъ шопотомъ спрашиваю:

– Кто это?

– Это – я: Сулусъ.

– Иди сюда! Иди! – говорю я насмшливо и любовно, – и ввожу дикарку въ мою юрту.

– Я не тебя ждалъ, моя крошечная Сулусъ, – говорю я, смутно надясь, что она пойметъ мою тоску.

Но Сулусъ не знаетъ печали: она уже тихо ударяетъ въ мой бубенъ и ждетъ, когда я возьму ее къ себ на колни.

Въ камельк испепелились дрова, и я подкладываю новыя; и плотно закрываю единственное окно, чтобы спастись какъ-нибудь отъ неумолимыхъ и строгихъ взоровъ золотой ночи.

Я не сплю долгіе часы изъ-за этой дикарки. Она еще совсмъ не знаетъ страсти, и когда я хочу найти исходъ изъ этихъ дикихъ и смшныхъ ласкъ, она впивается своими блыми зубами въ мое плечо и длается твердой и непроницаемой, какъ сталь.

Что это такое? – Это не любовь, это не страсть, это даже не та пьяная похоть, которая бродитъ въ больной крови, какъ темное вино. Сулусъ похожа на мальчишку, и я съ ней становлюсь юнымъ и улыбаюсь, глядя на міръ. Наша любовная исторія – чиста и холодна, какъ таежный снгъ.

И та, которой нтъ теперь со мной, должна простить мн эту ребяческую измну. Но если бы она была здсь, я не ршился бы открыть ей странную исторію съ этой сумасшедшей Сулусъ: вс слова лживы и я все равно ничего не сумлъ бы разсказать ей о моемъ паденіи.

Я ду къ кузнецу Матвю за Амгу. Сулусъ упросила меня взять ее съ собой: она сидитъ на краю телги и весело болтаетъ ногами. Мушкара и комары облпили насъ со всхъ сторонъ. Знойно, сладостно и по-таежному пьяно. Мн лнь двигаться и думать, а Сулусъ то и дло прыгаетъ съ телги и шныряетъ по кустамъ, собираетъ землянику.

На станкахъ мы пьемъ кирпичный чай и разговариваемъ о лтнихъ длахъ: о предстоящемъ покос и о паузкахъ, что плывутъ въ Якутскъ по Лен.

Сулусъ не церемонится со мной при чужихъ: она кладетъ мн голову на плечо и шепчетъ свое якутское признанье: табтыбынъ.

Она сла такъ близко, что мн слышно, какъ стучитъ ея сердце.

«Табтыбынъ» – смшное якутское слово! Сегодня оно мн миле славянскаго «люблю».

Какъ страшно выходить изъ юрты, когда солнце яростно сжигаетъ землю. Я закутываю голову мокрымъ полотенцемъ, но оно высыхаетъ мгновенно; хочется пить, но вода съ виномъ худо утоляетъ жажду.

Напрасно Сулусъ тормошитъ меня: я не выношу лтняго таежнаго солнца: отъ мушкары, зноя и жажды я изнемогаю и падаю на дно телги. Едва вижу однимъ глазомъ великолпное голубое небо, святое въ своей ослпительной нагот. И птицы не рютъ. Мертво и сухо шуршатъ колеса, и рысь лошадей – какъ четкая, сухая дробь.

Я забываю, куда мы демъ и зачмъ: только бы пить, пить холодную ключевую воду или хоть уйти бы вглубь тайги, зарыться въ темной и влажной листв, уснуть тамъ, вдыхая зеленую сырость лсныхъ травъ и острый запахъ грибовъ и раздагающейся коры.

Къ вечеру сильне пахнутъ березы; втеръ потянулъ отъ зари; по новому закурились озера; легче дышать; охотне выходишь изъ станка садиться въ телгу.

Лошади запряжены и привязаны за повода къ двумъ столбамъ. Садимся. Вокругъ толпятся якуты. Сейчасъ помчимся въ тайгу. Лошади рвутся. Вотъ сейчасъ ихъ пустятъ. Сразу, по свисту, съ дикимъ ржаньемъ летятъ кони навстрчу зар.

Такъ жутко мчаться по лсной дорог въ неизвстную даль, пьяня отъ втра и зазывныхъ таежныхъ воевъ, что рождаются въ берлогахъ и оврагахъ.

Пахнуло отъ земли ночнымъ холодомъ: на глубин аршина подъ почвой лежитъ вчный ледъ, храня останки допотопныхъ мамонтовъ: изъ этихъ ледяныхъ могилъ доносится до насъ голосъ тысячелтій.

Сулусъ знаетъ, что въ полунощный часъ слетаются духи съ вершинъ серебряныхъ горъ къ намъ въ таежную долину. Надо быть серьезной и молиться блому богу Христу и чернымъ абасыларъ и разнымъ другимъ богамъ. Сулусъ притихла, прижалась ко мн и бормочетъ молитву какому то милому демону. «У него золотистые волосы, кудрявые, падающіе съ темени до плечъ». Его отецъ – солнце, его мать – луна. Они отпустили своего возлюбленнаго сына въ зеленый міръ, но люди привязали его къ дереву и стрлами изранили его грудь. И потомъ взялись за руки и плясали вокругъ дерева, пока текла по груди его алая кровь.

Алая кровь, какъ розы вечернія, что недавно погасли за черной тайгой.

«Табтыбынъ» – шепчетъ Сулусъ влюбленными губами. И неизвстно, кого она любитъ – меня или златокудраго демона, изъязвленнаго стрлами, страдающаго демона.

Сейчасъ ночь. Глаза. тихо смыкаются. Смутно чувствуешь колыханье телги, едва слышишь звонъ бубенцовъ.

И вдругъ тянетъ влагой. демъ по низкому озерному берегу. Все закутано въ зеленовато-срый туманъ. Въ трехъ шагахъ не видно дерева. И какъ будто мы плывемъ надъ землей, водимые луной по колдовскимъ тропамъ.

Лошади влажно фыркаютъ; безпокойно обмахиваются хвостами; и якутъ-ямщикъ полусоннымъ голосомъ поетъ о туман, о щербатой лун, о черномъ кузнец-шаман и о жестокой царевн, казнившей молодого тойона за его дерзкую любовь.

Какъ странно звучитъ въ туман дикая, заунывная пснь! Какъ все кажется неизъяснимо чудеснымъ. И самъ себ кажешься другимъ, какъ будто бы вернувшимся въ лоно сырой земли. И хочется привтствовать крикомъ эту зеленоокую пустыню.