Читаем Суер-Выер онлайн бесплатно

Темный крепдешин ночи окутал жидкое тело океана.

Наш старый фрегат «Лавр Георгиевич» тихо покачивался на волнах, нарушая тишину тропической ночи только скрипом своей ватерлинии.

— Фок-стаксели травить налево! — раздалось с капитанского мостика.

Вмиг оборвалось шестнадцать храпов и тридцать три мозолистых подошвы выбили на палубе утреннюю зорю.

Только мадам Френкель не выбила зорю. Она плотнее закуталась в свое одеяло.

— Это становится навязчивым, — недовольно шепнул мне наш капитан Суер-Выер.

— Совершенно с вами согласен, сэр! Невыносимо слушать этот шелест одеял.

— Шелест? — удивился капитан. — Я говорю про скрип нашей ватерлинии.

— Позвольте возразить, сэр, — заметил я. — А не пора ли кинуть известный вам якорь?

Когда мы кинули, наконец, известный нам якорь, снова наступила глубокая ночь.

Берег-то мы завидели еще утром. Жали к нему, жали, так и сяк надували паруса, а причалили в темноте.

— Обидно, — говорит Суер-Выер. — Надоели эти ночи, полные опасных злодейств.

Лоцман Кацман, старпом Пахомыч, я и, конечно, наш капитан к полуночи сошли на берег. В туземной темноте острова только белые брюки капитана служили для нас примерным ориентиром.

— Что принесет нам судьба? — говорил Суер, усаживаясь на прибрежный камень.

— Хрен ее, холеру, знает, — ворчал старпом.

В темноте мы расселись на траве вокруг капитана и стали ждать приноса судьбы. Прошло, наверно, с полчаса. Судьба не показывала никаких признаков жизни.

— Невезуха, — вздыхал Суер.

Когда ожидание стало нестерпимым, я взял на себя роль судьбы и вынул из бушлата бутылку малаги.

Тут все оживились и стали просить судьбу принести еще чего-нибудь, но только через час я вынул вторую бутылку.

Внезапно раздались какие-то звуки, которые только лоцман Кацман называл впоследствии песней:

Под эти звуки, идущие из недр острова, мы и заснули, тесно прижавшись к нашему капитану.

Проснувшись же наутро, мы обнаружили, что вокруг нас из земли выросли толстые белые шампиньоны. Коренастые и мясистые, они молча разглядывали нас.

Именно — разглядывали, хотя на их белых мордах не было видно никаких осмысленных глаз.

— Что за чертовщина? — сказал Суер, зевнув. — Плаваем-плаваем, а как только приплывем на остров, обязательно увидим какую-нибудь чушь, вроде этих белорожих болванов.

Шампиньоны вздрогнули. Внезапно один, особенно свирепый и розовый, как зефир, подскочил к капитану. Откуда-то из его ножки высунулась рука, и он закатил оплеуху сэру Суеру-Выеру.

— Бежим! — крикнул лоцман, а старпом Пахомыч схватил бутылку из-под малаги и так треснул шампиньона по шляпе, что тот раскололся пополам.

— Бей нечервивых! — кричал Пахомыч. — Руби пластинчатых!

Тут началось то самое, что следует назвать серьезным рукоприкладством.

Я кидался в шампиньонов сырыми яйцами, которые всегда носил с собою. А лоцману сильно не везло. Подлые шампиньоны все время делали ему подножки, и он падал то на левый бок, то на правый. А только он поднимался на ноги, шампиньоны начинали на него прыгать. И так они противно прыгали, что попадали лоцману прямо в лоб. И смех и грех.

Я кинулся к лоцману на помощь, но тут один ражий шампиньон подскочил на своей ножке и устроил мне хук прямо в челюсть. Он был тугой, как боксерская перчатка.

Падая в нок-даун, я успел заметить, как шампиньоны крутят руки нашего капитана.

Привязав к нашим ногам штук по пятнадцать грибов-дождевиков, шампиньоны потащили нас куда-то. Капитана везли на телеге с дышлом.

По пути мы видели деревни и села, в которых жили шампиньоны, пасли коров, косили сено. Маленькие шампиньончики то и дело катались на трехколесных велосипедах.

Вдали показалась красивая колоннада, украшенная бесконечным количеством пилястр и канифолей. На пороге стоял крупнейший шампиньон в юбке, розовой, как у римского патриция. Мрамор колонн странно сочетался с его лоснящимся лбом, и я отметил про себя, что шампиньонам очень подходит мрамор.

— Гармония! — воскликнул розовый патриций, и везущие нас грибы все до одного пали на колени.

Тут из-за колонн выскочили шампиньоны с шашками наголо, схватили капитана и поволокли по ступеням. За ним повлеклись и мы с лоцманом и старпомом.

В обширном зале нас повалили на пол и стали топтать. Топтали долго, пока снова кто-то не воскликнул:

— Кончай гармонию!

Гармонию окончили, и мы увидели, что за письменным столом объявился огромный и коричневый, так называемый Порфироносный Шампиньон. Он был лысый, а на лысине, прямо посредине стояла круглая печать. Только попрошу понять меня правильно. Печать не была отпечатана, она стояла на лысине, как рюмка на шаре.

— Как ваша фамилия? — спросил Порфироносный у нашего капитана.

— Суер-Выер, — скромно отвечал тот.

— Кто вы по национальности?

— Русский.

— Русский? С такой фамилией? Ладно врать. Говорите честно, где родились.

— В Москве.

— В Москве? А что это такое?

— Это город.

— Хым, хым, — сказал Порфироносный, доставая с полки какой-то плюгавенький справочник. — Хым, хым, сейчас проверим, что такое «москва». Читаем: «морда», «мобиль», «моржовый», «могу», «молотов», «москва». Хым, хым. Москва — минеральный краситель, употребляемый для окраски бровь и реснитц.

— Что за чушь? Москва — крупнейший город в мире. Я в нем родился. Я — русский.

— Сейчас проверим, кто вы, — зловеще пообещал Порфироносный, нажал кнопку на столе, и в залу явился хилый и бледный белобородый шампиньон с телескопом в лапах.

— Этот тип, — сказал Порфироносный, кивнув на капитана, — уверяет, что он русский. Установите, пожалуйста, его выходные данные.

Хилый белобород водрузил телескоп на треногу и направил линзы на капитана.

— Никакой это не русский, — сказал он, покрутив рычажок. — Это — шампиньон.

— Что? — закричал Суер. — Я? Шампиньон? Это вы тут все шампиньоны! Грибы паршивые! А я — человек!

— Ничего подобного, — сказал хилый с трубой. — Вы и есть шампиньон, но не совсем чистый. Отец у вас был подберезовик, а мать — шампиньон. Суер — это популярная фамилия у шампиньонов, а Выер — у подберезовиков. Что прикажете делать с этими грибами, ваша светлость?

Порфироносный лысак схватил свою печать, ляпнул ею по шару и коротко сказал:

— Жарить!

Жаритъ нас порешили наутро.

Лоцман Кацман пытался было выяснить, на каком это будет происходить масле, но ему грубо ответили: «На маргарине!»

Потом стали нас бросать в темницу. Пахомыча бросали долго, он цеплялся за мраморные колонны, бил бросающих по роже и суесловил.

— Первейшая необходимость, — сказал Суер, когда забросили и Пахомыча. — Первейшая необходимость выяснить, из чего сделаны стены нашей темницы.

— Из кирпича, — отвечал лоцман.

— Так это же замечательно! — вскричал Суер-Выер. — Его можно легко продолбить.

И мы стали долбить, напевая протяжную песнь:

Это простая песенка, пришедшая из средневековья, очень поощряла нас, как вдруг лоцман сказал:

— Это не кирпичи.

— А что же это? — спросил капитан.

— Неизвестно, сэр, — вздохнул лоцман. — Позвольте лизнуть.

— Лизните, — разрешил капитан. — Только аккуратно.

— Предел деликатности, — сказал лоцман и лизнул стенку.

— Неловко, сэр, — продолжал он, лизнув. — Крайне неловко говорить, что это такое. Но факт остается фактом — это копченые сельди.

— То-то я чувствую: чем-то пахнет! — вскричал капитан.

— Сэр, — сказал старпом Пахомыч, — в этих сельдях легко проделать дыру.

— Но каким способом?

— Проесть, — отчеканил старпом.

И мы встали на колени рядом с капитаном и за каких-то полчаса проели дыру диаметром в полтора метра.

— Дурная привычка у этих шампиньонов, — ворчал лоцман, когда мы плыли обратно на корабль. — Скрепляют копченых сельдей цементом.

— А на мой вкус слишком уж много гвоздей, — поддерживал его капитан.

По линии горизонта было не все благополучно. Нарастало облачко.

— Идет шторм, — не без основания продребезжал впередсмотрящий Ящиков.

— Шторм? — удивился Суер-Выер. — Так ведь он умер!

— Кто умер?

— Шторм умер. Апполлиннаррий Брамсович.

— А это другой шторм идет, — раздраженно пояснил Ящиков.

— И другой умер, — сказал Суер. — Через два года.

— Знаете что, капитан! Свищите лучше всех наверх!

— Рак, — пояснил капитан, то ли про первого, то ли про второго Шторма.

— А ну вас всех, прости меня господи, — сказал впередсмотрящий. — Понасели на «Лавра Георгиевича» и плывут незнамо куда, гады!

— У обоих, — продолжил Суер свою предыдущую мысль.

Перед бурей утихли волны. В тишине слышался скрип нашей ватерлинии и какой-то навязчивый шелест. Это мадам Френкель еще плотнее закутывалась в свое одеяло.

— Остров шампиньонов мы уже открыли, — сказал как-то Суер-Выер. — А ведь надо бы еще какой-нибудь открыть. Да вон, кстати, какой-то виднеется. Эй, Пахомыч! Суши весла и обрасопь там, что надо обрасопить!

— Надоело обрасопливать, сэр, — проворчал старпом. — Обрасопливаешь, обрасопливаешь, а толку чуть.

— Давай, давай, обрасопливай без долгих разговоров.

Вскорости Пахомыч обрасопил, что надо, мы кинули якорь, сели в шлюпку и поплыли к острову, виднеющемуся невдалеке. Он был невелик, целиком умещался в подзорную трубу. На нем не было видно ни души. Песок, песок, да еще какие-то кочки, торчащие из песка.

— Ну это, конечно, обманные кочки, — сказал Суер. — Знаю я эти кочечки. Только подплывем, как из этих кочек вылезет черт знает что.

Я, конечно, не спорил с капитаном, тем более, что внутренним своим предугадыванием чувствовал, что кочечки эти фальшивые, а, может быть, и хамские.

Шлюпка уткнулась носом в берег, и тут же кочечки зашевелились и каким-то образом нахлобучили на себя велюровые шляпы. Тут и стало ясно, что это не кочки, а человеческие головы в шляпах, которые торчат из пещерок.

Самая крупная шляпа заколебалась, и из пещерки вылез цельный человек. Сняв шляпу, он приветственно помахал ею и сказал:

— Добро пожаловать, дорогие Валерьян Борисычи!

Мы невольно переглянулись, только Суер поклонился и сказал:

— Здравствуйте, братья по разуму!

Шляпы в норках загудели и заздоровались:

— Здравствуйте, здравствуйте, дорогие Валерьян Борисычи!

А первый в крупной шляпе обнял Суера и расцеловал.

— Ну, как вы добрались до нас? — спрашивал он. — Легко ли? Тяжело? Все ли Валерьян Борисычи здоровы?

— Слава Богу, здоровы, — кланялся Суер.

Меня всегда поражала догадливость капитана и его житейская мудрость. Но какого черта? Какие мы Валерьян Борисычи? Никакие мы не Валерьян Борисычи! Но спорить с туземцами не хотелось, и я подумал: если капитан прикажет, мы все до единого дружно станем Валерьян Борисычами.

Между тем шляпа номер один продолжала махать когтистой лапой и весело лопотала:

— Мы так радуемся, когда на остров прибывает очередная партия Валерьян Борисычей, что просто не знаем, как выразить свое счастье!

— И мы тоже счастье выражаем, — сказал Суер и, обернувшись к нам, предложил. — Давайте, ребята, выразим свое счастье громкими кличами.

Мы не стали спорить с капитаном и издали несколько кличей, впрочем вполне приличных. Кроме Пахомыча, который орал:

— Борисычи! А где же магарыч?

— Я надеюсь, — сказала шляпа номер один, — среди вас все истинные Валерьян Борисычи? Нет ни одного, скажем, Андриан или Мартемьян Борисыча? Не так ли?

— Ручаюсь, — сказал капитан, придирчиво осматривая нас. — Не так ли, хлопцы?

— Да, да, это так, — поддержали мы капитана. — Мы все неподдельные Валерьян Борисычи.

— Но мы маленькие Валерьян Борисычи, — влез в разговор лоцман Кацман, — небольшие Валерьян Борисычи, скромные.

Капитан недовольно поморщился. Лоцману следовало бы помолчать. Он сроду не бывал никаким Валерьян Борисычем, а как раз напротив по паспорту читался Борис Валерьянычем.

— Мы-то маленькие, — продолжал болтливый лоцман. — А вот он, — и лоцман указал на Суера, — он величайший из Валерьян Борисычей мира.

Суер поклонился, и мы ударили в ладонь.

Самое, конечно, глупое, самое тупое заключалось в том, что я и вправду почувствовал себя Валерьян Борисычем и раскланивался на все стороны, как истинный Валерьян Борисыч.

— Дорогой Валерьян Борисыч, — сказал Суер, обращаясь к Главной шляпе. — Позвольте и мне задать вопрос. Скажите, а вот эти люди, которые сидят в норках, все ли они истинные Валерьян Борисычи? Прошу говорить правду и только правду.

— Валерьян Борисыч, дорогой, — отвечала шляпа, — мы понимаем вашу бдительность и ответим на нее дружно, по-Валерьян-Борисычски. Эй, вэбы, отвечайте!

Тут все Валерьян Борисычи зашевелились в норках и хотели было вылезать, но Главношляпый крикнул:

— Сидеть на месте! Кто выскочит — пуля в лоб! Начинайте.

И один носатый из ближайшей норы неожиданно и гнусаво запел:

А хор из норок подхватил:

Гнусавое запевало выползло тем временем на второй куплет:

И хор подхватил:

И они высунули из норок когтистые лапки и к нам их запротягивали.

Все невольно отшатнулись, и даже Суер заметно побледнел. Он быстро оглядел нас и впер свои брови в меня.

— Валерьян Борисыч, — сказал он, похлопывая меня по плечу, — возьми руку друга из норы.

— Кэп, простите, меня тошнит.

Валерьян Борисычи в норках зашептались, заприметив наши пререканья.

— Иди, скотина Валерьян Борисыч, — толкнул меня в спину Пахомыч. — Иди, а то меня пошлют.

В этот момент меня покинуло чувство, что я немного Валерьян Борисыч, но — подчинился капитану. Я уважал Суера, вам впрочем этого не понять.

Любезно гримасничая, как это сделал бы на моем месте истинный Валерьян Борисыч, корявой походкой я тронулся с места и пошел некоторым челночным зигзагом.