Читаем Судный день онлайн бесплатно

В зале ожидания для пассажиров — если низкое и тесноватое помещение с запыленными окнами можно назвать залом — я в третий раз подошел к билетной кассе и уже посильнее и понастойчивее постучал в окошечко. «Спят они там, что ли?» — подумал я, чувствуя, что сейчас, если не откроется окошко, я не выдержу и вломлюсь с черного хода в эту ненавистную мне кассу. К счастью, там что-то стукнуло, забубнило и… окошечко отворилось. При ярком электрическом свете я увидел недовольное, насупленное, слегка припухлое женское лицо в этаком венчике из растрепанных волос.

— Вы что же, гражданин, читать не можете? — озлобленно спросило «лицо».

— То есть ка-ак не могу? — Я, признаться, немного опешил.

— На двёрке ж русским языком написано: касса выдачу билетов не производит! — раздраженно ответила женщина и резко захлопнула окошко.

Я тупо уставился на него, но не обнаружил никакого объявления.

— Обождите! — Я бухнул кулаком в голубые фанерные створки, и они распахнулись так же резко, как и захлопнулись. — Но тут вообще не приклеено ничего! — крикнул я, горячась.

Женщина лениво глянула на дверку и ворчливо сказала:

— Сорвали, паразиты этакие. Ну и наро-од… — Потом, посмотрев на меня заплывшими глазками, добавила: — А билеты мы не продаем. Теперь все по-новому, самообслуживание придумали… А штат урезали, кондукторов, и билеты берут на местах, у водителей. Все. И не надоедайте, гражданин.

— Одну минутку, — поспешно перебил я, предчувствуя, что эта ворчунья снова сейчас забаррикадируется в своей никому не нужной кассе. — Скажите, почему в расписании нет маршрута на Выселки?

— Потому что туда его никогда и не было.

— То, бишь, как это не было?

— Вы что, родились только? На эти самые Выселки от веку никакого маршрута автобусного нет. Вот чудак-человек, ей-богу, чудак… — И она захлопнула створки с таким треском, что я испуганно отшатнулся.

«Это уже капитально закрыла люк, — подумал я, злой, как пес, у которого отобрали кость. — Мало еще ваш штат урезали тут, маловато…»

Я опять тоскливо поглядел на это злосчастное расписание: не хотелось верить услышанному. Но маршрута на Выселки в нем и вправду не значилось. Окончательно упав духом, я отошел от кассы. Как же я так прошляпил с этим проклятым транспортом? Нет, непонятно… В письмах к Любе я интересовался, ходят ли автобусы в Выселки. Она отвечала как-то смешно: к моему приходу из армии они обязательно будут курсировать. И вот я отслужил честь честью, снова дома, собрался ехать к невесте, а тут — пожалуйста…

Сегодня, как нарочно, встав еще до света, я гладко и чисто выбрился, надушился — страшно люблю всякие духи и одеколоны, хотя понимаю, что не мужское это дело, — надраил пряжку асидолом так, как никогда этого не делал ни для одного полкового смотра, начистил пуговицы новехонькой шинели, подшил свежий белый подворотничок к гимнастерке и обулся в сапоги-хромачи, купленные мною по дешевке у офицера запаса. Потом уложил в чемоданчик подарки для Любы: оранжевую косынку, капроновые чулки, флакон самых роскошных духов и не дорогой, но изящный браслет, очень модный.

Увидев меня во всем солдатском, мать ахнула и заприговаривала: «Тебе что, сынок, не надоела шинелка за два года? Вырядился в эту кожу… Добро одеть было б нечего, а то костюмов понашито на любой вкус…» Конечно, я постарался объяснить матери, что дело тут не в одежде… Известно, мать — женщина старой закваски, где уж ей понять молодых и что все это значит для них… Люба же очень просила: хочет увидеть меня в армейско-боевой форме и ни в каком другом сверхсовременном одеянии. Может, это все девчоночья блажь, ее странноватые придумки, но я сделал так, как этого хотела Люба. К тому же я служил в артиллерии и с гордостью носил на плечах черные погоны.

А теперь вот поездка срывалась и я клял себя в душе, что не смог лишний раз приехать, чтобы узнать расписание и все, что касается транспорта. Правда, ехать мне надо через весь город, не меньше полутора часов трамваем, но я бы сумел подловить такси, если бы знал заранее…

Я присел на свободный стул у самой двери — на него никто не садился, ибо дверь постоянно открывалась и с улицы тянуло холодом, — огляделся и грустно вздохнул.

На стульях, расставленных вдоль стен, сидели пассажиры с чемоданами, сетками и кошелками. Пол был зашарканный, кое-где валялись растоптанные окурки, а на стенке, на прибитой табличке, надпись угрожала: «Не сорить! Штраф 5 рублей!» В другом месте точно такая же угрожающая табличка: «Не курить! Штраф 10 рублей!» Да, решительная мера борьбы с курением… Но рядом со мной дымил самокруткой мужчина в полушубке, облокотясь на колени и угрюмо глядя в пол; время от времени он сплевывал себе под ноги и растирал плевки подшитым несокрушимым валенком.

Понаблюдав за этим несознательным мужичком, я брезгливо поморщился.

В зале слышался приглушенный говор, детский плач; входили и выходили, надоедливо бухая дверью; у длинноволосого парня, небрежно развалившегося на кресле, со скрежетом и визгом подвывал включенный магнитофон. У толстой бабы в ватном пальто, что сидела у противоположной стены, похрюкивал и повизгивал поросенок в мешке; она шлепала легонько это шевелящееся существо и бормотала: «Стихни ты, оглашенный, дурик малой…» Поросенок вдруг затих — из-под мешка побежала тоненькая струйка…

— Ишь, как он подпустил… — прокомментировал мужчина в полушубке и усмехнулся. — Дурья башка бабья, заморила бедное поросё… Саму бы ея в мешок этот зажучить. Га!

Преодолев неприятное чувство к этому заядлому курильщику, я все же спросил повежливее:

— А что, папаша, долго эти бабки и молодки ждут автобусов тут?

— Кто как… Смотря кому куды надобно ихать…

— А вы куда едете?

— Я-то? А я в Долгополье. Может, слыхал совхоз такой?

Я сразу припомнил, что Люба однажды упоминала о каком-то большом совхозе, от которого до Выселок не более девяти километров.

— Слыхал, батя, как же… Это не в той ли стороне и деревня Выселки?

— Они самые, — сказал мужчина и так рьяно затянулся цигаркой, что до моего слуха донеслось слабоватое потрескивание горящего злейшего самосада. — От Долгополья до Выселок девять верст считается. Там мой деверь проживает… Однак туды ходит грузтакси только и то пару раз за весь светлый день. Опоздал ты маненько, солдатик. И я вот, старый хрен, припоздал на утрешний рельс…

Я улыбнулся этому непривычному говорку и поглядел на часы: было уже десять утра.

— Скажите, папаша, а как же вы будете добираться? Или дождетесь второго рейса?

— До другого рельса вряд ли высижу… Может, подвезет… Машины иным разом тут совхозные проезжают трактом. Покурю вот в тепле и подамся караулить… А ты, солдат, не зевай: поштовая здеся за углом стоит, да шоферюга-обдирала по трешнице с рыла грабастает. А игде я возьму такую деньгу? На дороге ж она не валяется…

— Спасибо, батя! — обрадованно гаркнул я, хватаясь за свой чемоданчик.

Опрометью выскочил я на улицу и едва не сшиб с ног старушку с посошком в руке. Взрывая сапогами свежевыпавший, хорошо пахнущий молодой снег, я ринулся за угол здания и увидел почтовый «газик», крытый брезентом. Я подбежал к машине. За ветровым стеклом — двое: за рулем — мужчина, а рядом, на сиденье, царственно восседала пышная женщина в белом пуховом платке. Мотор уже работал на малых оборотах, попыхивая из выхлопной трубы синеватым вонючим дымком.

— Послушай, товарищ! — Я постучал по кабине. — Подбросишь?

Дверка медленно открылась, и я увидел рябое лицо мужчины, заросшее по образу и подобию пещерного человека; глаза его, жуликоватые и масленые, как у кота, который нализался валерьянки, сразу просверлили меня насквозь.

— Чего тебе? — спросил рябой густым басом.

— Подбросишь в Долгополье?

— Можно, конечно, подбросить, но… — Рябой помусолил большим и указательным пальцем. — Уяснил?

— Сколько?

— Меньше пятерки не беру. Извини, конечно, служивый, а дело мое рискованное — почта… Не положено вашего брата возить. Гаишники могут заловить. Потому за риск… Уяснил?

Я посмотрел на размалеванную женщину. Она сидела неподвижно-равнодушно с каменным выражением манекенного лица. Потом перевел взгляд на рябого.

— Извини, конечно, служивый, а только таким манером…

Я вынул из кармана трешку, сунул ее в жирную ручищу шофера и сказал:

— Бери, жми на газ и давай спасибо, у меня нет времени идти в милицию…

Рябой ошалело вытаращился на меня. Женщина фыркнула недовольно и что-то бормотнула.

Я поспешил к заднему борту машины, забросил чемоданчик под брезент, а затем ввалился в кузов. «Наглая толстомордая скотина!» — обозленно подумал я о рябом и услышал звук, похожий на выстрел из пистолета, — это захлопнулась дверка кабины. Я злорадно усмехнулся. Мотор взвыл, и «газик», напряженно задрожав, так рванул с места, что я грохнулся на мешки с почтой. У кабины хохотнули…

Я пригляделся. На ящичках-посылках, уложенных вдоль переднего борта, сидело четверо: двое парней, баба в клетчатом и большом, как одеяло, теплом платке, концы которого были пропущены под мышки и крест-накрест завязаны сзади, древний старик с бородой, мягкой сивой куделью лежавшей на его груди. Точь-в-точь святой! Такого я видел на иконе у своей верующей бабуси, которая живет в деревне.

— Располагайся, солдат, — весело сказал один из парней.

— Это мы мигом, — ответил я и уселся поудобнее на мешок.

— Далеко едешь?

— До Выселок.

— Ого! — воскликнул парень. — Под сотню километров… Ну, а закурить найдется?

— Нет, ребята. Не курящий я.

Парни что-то пробубнили друг другу и загоготали. В кузове к запаху ящиков, бумаги и бензина примешался водочный душок. Парни успели где-то хлебнуть.

«Газик» несся по шоссе с такой скоростью, что брезент, вплотную прижатый к железным ребрам-полудугам, выпирал между ними туго надутыми парусами. Я призадумался: вспомнил почему-то того мужика-курильщика, что подсказал мне насчет «поштовой», и представил, сколько же этому бедолаге придется еще «ловить» попутную; потом я подумал и обо всех тех пассажирах с вещами, терпеливо ждущих автобусов или хоть какую-нибудь случайную машинешку; и уж вовсе непонятно почему, но мне вспомнился и тот далекий весенний день, когда я впервые и при столь комичных обстоятельствах встретил Любу и познакомился с нею. «И как она живет в такой дали от города, от кинотеатров, от развлечений? — недоумевал я. — Скучища, наверно, адская. И попробуй вот так добраться куда, если понадобится, а с ее работой особенно часты всякие поездки…» И я вообразил, как Люба иногда целыми часами мерзнет и трясется в таких вот «газиках» да в грузовых такси, как добирается до города и возвращается назад, в деревню; вообразил, как она долгими зимними вечерами томится в колхозной нелюдной библиотеке, а потом лезет по сугробам в метель — мне именно так казалось — к себе домой и долго готовит ужин на керогазе, слушая вой ветра и шорох снега за стеной. И так день за днем. Скучно, однообразно, буднично-серо… «Нет, надо увезти ее из этой отдаленной деревеньки, пока не поздно…» Правда, судя по письмам Любы, никакого захолустья там не было, а застраивалась помалу новая культурная деревня со своим клубом, библиотекой, магазином и каменным большаком, который ведут от Выселок до Долгополья на средства колхоза. «Нет уж, милочка-Люба, — думал я и успокаивался, — хватит с меня и автобусов, которые так «регулярно» сюда курсируют…»

Рябой, наверно, принадлежал к той категории шоферов, которые ездят с такой бешеной скоростью до тех пор, пока в одно чудесное время не свернут себе шею. «Газик» так пер, что во всех отдушинах и щелях брезента свиристел ветер. Иной раз машину так встряхивало, что я стукался головой о железный прут и летел с мешка к заднему борту. Баба в клетчатом платке ахала и постанывала, что-то шепча одними губами, наверно, семижды каялась в своем решении ехать на этой «поштовой». Дед всякий раз, как только «газик» подкидывало на ухабине, закрывал глаза и хватался обеими руками за ящички. Парни похохатывали, потом, пообвыкнув, начали горланить непристойные куплеты.

Но ни луженые глотки куплетистов, ни дьявольская тряска не могли отвлечь меня от мыслей о Любе. Я думал о ее немного странных письмах, об этих клубах, большаках, магазинах… Я размышлял над тем, что увидел сегодня, услышал и сам испытал. Поэтому поведение Любы становилось для меня немножко непонятным. Впрочем, таким же непонятным оно было и тогда, в день нашего знакомства, два с лишним года назад.

В начале апреля плотные сугробы снега еще стойко держались на полях. Кое-где протаявшие проплешины бурой земли взывали к солнцу и жизни. И неожиданно, в одну ночь, над полями пронеслась весенняя буря с теплым дождем и южным летним ветром, а наутро ласковому солнышку, пробившемуся сквозь разрыв взлохмаченных туч, предстал обновленный, окутанный тонким паром лик просторных полей, омытых спорым дождем.

И в этот день, самый лучший день моей жизни, возвращался я из деловой поездки на нашем грузовике из автотранспортной конторы, где я работал автослесарем. Разбрызгивая лужицы и грязь, грузовик катил по шоссе. Одетый в ватную спецовку и прислонясь спиной к кабине, я сидел в открытом кузове на ящиках с запчастями и как житель города, истосковавшийся по свежему воздуху, по простору полей, кое-где нежно зеленеющих озимями, по высокому, ярко-голубому небу и щедрому солнцу, — в городе оно кажется совсем другим, — вдыхал преловатый, такой первозданный и всегда волнующий запах освобожденной из-под снега земли. Я подставлял лицо солнцу, ощущая временами приятную щекотку от его тепловатых лучей, чему-то радовался и тихо напевал о том, что «…в эти ночи весенние я могу о любви говорить». Такой уж это был необычный день.

И тут чей-то окрик заставил меня вздрогнуть. На шоссе, на блестящей под солнцем слякоти стояла девушка в голубом дождевике, подняв руку и помахивая ею. Но грузовик не замедлял хода, и я сразу же подумал: «Этот настырный снабженец не шибко разгонится остановить машину…» В кабине ехал наш начальник снабжения, человек, которому запчасти были дороже людей, может, даже своей жены и своих детей, так что если девушка и подумала о шофере плохо — она ошиблась.

И я живо представил: снабженец на вопросительный взгляд шофера — взять девушку или не взять — тупо-равнодушно махнул рукой вперед, что означало: шуруй на всю железку и никаких остановок, у нас запчасти…

Не успел я посочувствовать «голосующей» девушке, как наш грузовик резко тормознул, и я крепко стукнулся головой о борт. «Кой черт! Так и черепушку расколоть недолго…» Я ругнулся и вскочил посмотреть, в чем там дело…