Читаем Судьба Жана Морена онлайн бесплатно
В тот день, — а было это в конце сентября, и с тех пор минуло уж много лет, — у особняка вице-адмирала, коменданта тулонского гарнизона, остановился роскошный экипаж. Из него вышел крепкого сложения, простоватый мужчина лет сорока и вместе с визитной карточкой передал для вице-адмирала рекомендательные письма от весьма влиятельных особ. В результате аудиенция,[1] которую он испрашивал, была незамедлительно ему предоставлена.
— Значит, я имею честь беседовать с господином Бернардоном, знаменитым судовладельцем из Марселя? — поинтересовался вице-адмирал.
— Совершенно верно, — ответил посетитель.
— Прошу садиться, — пригласил комендант. — Я полностью к вашим услугам.
— Спасибо, адмирал, — поблагодарил господин Бернардон, — что касается моей просьбы, то она, думаю, не относится к разряду невыполнимых.
— О чем же идет речь?
— О разрешении посетить каторжную тюрьму.
— Действительно, нет ничего проще, — согласился вице-адмирал, — излишне было запасаться для этого рекомендательными письмами. Человеку с вашим именем достаточно лишь предъявить паспорт.
Судовладелец поклонился, повторно выразил свою признательность и осведомился о необходимых формальностях для получения пропуска.
— Их не существует, — прозвучал ответ. — Разыщите генерал-майора, передайте ему эту записку — и ваша просьба будет тотчас удовлетворена.
Гость откланялся, его проводили к генерал-майору, и тот без промедления выписал разрешение на вход в пределы военного порта. Далее судовладельца отвели к комиссару каторжной тюрьмы, который вызвался сопровождать господина Бернардона, но господин Бернардон, любезно поблагодарив, отказался.
— Как вам будет угодно, сударь, — сказал комиссар.
— Скажите, можно прогуляться по территории?
— Разумеется.
— Я вам не создам никаких неудобств, если, к примеру, осмелюсь заговорить с заключенными?
— Никаких! Унтер-офицеры предупреждены. Позвольте, однако, спросить, что привело вас в столь безрадостное место? Простое любопытство или иная цель? Может быть, филантропия?
— Да-да, филантропия,[2] — торопливо бросил в ответ гость.
— Прекрасно! — обрадовался комиссар. — Мы привыкли к такого рода визитам и приветствуем неустанные заботы властей об улучшении положения каторжан. И ведь многое уже сделано!
Судовладелец безразлично кивнул, как человек, которого нисколько не интересует тема беседы. Однако комиссар, пользуясь удобным случаем, решил выразить свое мнение по данному вопросу.
— В таких делах нелегко оставаться до конца объективным, — продолжал он. — Следует оберегать себя от несправедливых нападок критиканов, забывающих о том, что есть преступление, как только речь заходит о наказании. И все же здесь мы всегда помним: правосудию надлежит быть менее суровым.
— Подобные суждения делают вам честь, — рассеянно похвалил хозяина господин Бернардон, — и если мои замечания вас интересуют, то, осмотрев тюрьму, я почел бы за удовольствие сообщить их вам.
Собеседники расстались, и марселец, получив пропуск, оформленный по всем правилам, направился к тюрьме.
Территория тулонского военного порта делилась на две большие зоны, ограниченные с северной стороны причалом. Одна, имевшая название Новая гавань, располагалась к западу от другой, Старой гавани. Порт представлял собою не что иное, как продолжение городских фортификационных сооружений.[3] Его окружали довольно широкие молы, на которых размещались длинные постройки — механические мастерские, казармы, флотские склады с боеприпасами. В каждой из гаваней — а они существуют и по сей день, — с южной стороны имелись проходы, достаточно широкие, чтобы пропускать военные корабли. Гавани можно было бы использовать под доки,[4] если бы уровень Средиземного моря менялся, но, поскольку здесь не бывает приливов и отливов, надобности закрывать проходы не возникало.
Во время событий, о которых пойдет речь, с запада к Старой гавани примыкали склады с боеприпасами и артиллерийский парк, а с юга, с правой стороны от входа, ведущего к небольшому рейду, — бараки для каторжников (теперь эти убогие жилища уже снесены). Бараки соединялись между собой под прямым углом. Один из них, — тот, что находился перед механической мастерской, выходил фасадом на юг, другой — на Старую гавань; чуть дальше располагались казармы и госпиталь.
Кроме упомянутых строений, существовало еще три плавучих тюрьмы для осужденных на более короткие сроки; а приговоренные к пожизненной каторге селились на берегу.
Если и есть на свете место, где полностью попрано всякое равенство, так это, вне всякого сомнения, каторга. Принимая в расчет тяжесть преступлений и учитывая степень развращенности умов преступников, в систему наказаний следовало бы ввести сословные и социальные разграничения. В действительности все обстояло по-иному. Здесь позорно сосуществовали узники всех возрастом и сословий. В такой ужасающей тесноте не могли не возникать уродливые формы отношений, основанные на коррупции, а зараза, именуемая злом, постоянно находила свои бесчисленные жертвы.
В тот год на тулонской каторге насчитывалось около четырех тысяч заключенных. Из них три тысячи работали в порту: на судовой верфи, гражданском складе, в артиллерийском парке, а также на строительстве гражданских объектов, где каторжникам были уготованы самые изнурительные работы. Те же, кому не нашлось места на этих объектах, закачивали и выкачивали корабельный балласт либо использовались как бурлаки при буксировке кораблей; а то перевозили мусор, выгружали и загружали суда боеприпасами и продовольствием. Некоторые работали санитарами или даже состояли на специальной службе. Были здесь и заключенные, закованные в двойные цепи, — за попытки к бегству. Впрочем, подобных событий тут давно не отмечалось — ко дню посещения каторги господином Бернардоном сигнальная пушка в тулонском порту молчала несколько месяцев.
И вовсе не потому, что в сердцах заключенных погасла любовь к свободе, хотя отчаяние сделало их цепи еще более тяжелыми. Просто комиссар выгнал надсмотрщиков, уличенных в халатности или измене долгу, оставшиеся же строго несли охрану, почитая свою службу делом чести. Начальство, восхищенное таким результатом, пребывало в обманчивом состоянии успокоенности, словно забыв, что с тулонской каторги бежать легче, нежели с любой другой.
Башенные часы в порту пробили половину первого, когда марселец достиг оконечности Новой гавани. На причале не было ни души.
За полчаса до его визита каторжане по звону колокола возвратились в бараки с работ, начинавшихся с самой зари. Каждому выдали по пайке. Пожизненно осужденные вставали на скамью, и надзиратель заковывал их в цепи, тогда как другие могли свободно расхаживать по баракам. По свистку унтера все расположились на корточках у своих котелков с похлебкой, традиционной бурдой из сушеных бобов.
Через час предстояло вновь идти на работы, которые заканчивались лишь к восьми часам вечера. Тогда несчастных препровождали назад в бараки, где они, забывшись на несколько часов тяжелым сном, могли наконец не думать о своей участи.
Воспользовавшись отсутствием каторжан, господин Бернардон принялся обследовать территорию порта. Однако непохоже было, что это занятие его увлекает; заметив унтера, он быстро подошел к нему и как бы невзначай спросил:
— Сударь, в котором часу заключенные возвращаются в порт?
— В час дня, — ответил унтер.
— А как они работают — все вместе?
— Нет. Часть трудится под началом мастеров в слесарных и литейных мастерских, часть плетет канаты — тут нужны определенные навыки, и у нас, надо сказать, есть отменные умельцы.
— Значит, каторжане могут заработать себе на жизнь?
— Разумеется.
— И сколько они получают?
— По-разному. За час или день — от пяти до двадцати сантимов. Если же работать сдельно, можно получить и все тридцать.
— Имеют ли они право тратить свои гроши?
— Ну, конечно. — Унтер даже обиделся. — Им разрешается покупать табак, несмотря на правила, запрещающие курить. За несколько сантимов они получают порцию мясного рагу с овощами.
— А платят всем одинаково?
— Никак нет! Осужденные пожизненно забирают свои деньги полностью. У других треть удерживают до окончания срока, чтобы по выходе с каторги они не остались ни с чем.
— Ах, вот как… — заметил господин Бернардон и погрузился в раздумья.
— Право, сударь, — продолжал между тем унтер, — не такие уж они несчастные. Если бы вели себя смирно и не пытались бежать, порядки вообще были бы мягче, и сетовать на судьбу им пришлось бы не больше, чем городским рабочим.
— Значит, когда кто-то пытается бежать, — спросил марселец сдавленным голосом, — ему продлевают срок?
— Не только! Еще избивают и заковывают в двойные кандалы.
— Избивают?..
— Ну да, лупят по лопаткам — пятьдесят или шестьдесят ударов канатом, пропитанным гудроном;[5] в зависимости от тяжести проступка.
— После такой экзекуции бежать уже невозможно? Да еще в двойных кандалах!
— Практически невозможно, — согласился унтер. — Каторжников приковывают к ножкам скамеек, и они уже никогда не покидают барак.
— Выходит, легче всего бежать во время работ?
— Ну да. Ведь работать приходится попарно и, хотя за каждой парой следит надзиратель, некоторая свобода передвижения все-таки есть. Но какая у этих парней сноровка! Представьте: за считанные минуты они способны разорвать самую прочную цепь. Если натяжной клин в подвижном болте припаян намертво» кольцо не трогают, а рвут первое звено в цепи. Многие, работающие в слесарных, без труда находят нужный инструмент, например, железную пластинку, на которой выбит их номер. А уж ежели удается раздобыть пружину от часов, то жди выстрела сигнальной пушки! Да что там говорить: есть тысяча способов бежать, и ни один заключенный никому не продаст свой секрет.
— Но где им удается все это прятать?
— Везде и нигде. В складках рубища, под мышками. Особенно ловко припрятывают у нас маленькие стальные пластины. Совсем недавно у одного отобрали корзину, так что бы вы думали, — в ней оказались лезвия и пилки. Ах, сударь, нет ничего невозможного для тех, кто мечтает вновь обрести свободу.
Раздался бой часов: полдень. Унтер-офицер отдал гостю честь и возвратился на пост. Каторжане выходили из тюрьмы: некоторые — по одному, другие — скованные попарно. Надзиратели не спускали с них глаз. Вскоре порт заполнился шумом голосов, лязгом железа и грубой бранью стражников.
Марселец меж тем внимательно читал вывешенный в артиллерийском парке перечень наказаний:
«Приговаривается к смертной казни всякий осужденный, ударивший надзирателя или убивший товарища, а также участвовавший в бунте или являвшийся зачинщиком такового. К трем годам двойной цепи приговаривается осужденный пожизненно за попытку к бегству. К трем годам, дополнительно к основному сроку, приговаривается временно осужденный, совершивший аналогичное преступление. К дополнительному сроку заключения, определяемому трибуналом, приговаривается всякий, укравший сумму свыше пяти франков.
Подвергается телесным наказаниям осужденный, сумевший освободиться от цепей или использовавший какие-либо иные средства с целью побега, переодевшийся в гражданское платье, употребивший спиртное, игравший в азартные игры, куривший на территории порта, продавший или снявший с себя свое платье, писавший без разрешения, а также тот, у кого найдена сумма свыше десяти франков, кто ударит товарища, откажется от работ или проявит неповиновение».
Да, тут было над чем подумать… Тем временем порт пришел в движение — распределяли работы. То тут, то там раздавались грубые окрики мастеров:
— Десять пар па Сен-Мандрие!
— Пятнадцать «носков» на канаты!
— Двадцать пар на рангоут!
— Еще пять «красных» в док!
Каторжники отправлялись по рабочим местам, подгоняемые бранью и страхом перед палочными ударами унтеров. Судовладелец внимательно приглядывался к проходившим мимо. Одни впряглись в тяжело груженные повозки; другие переносили на спине доски, складывая их штабелями; третьи тянули на канатах корабли.
Все были одеты в красные куртки, того же цвета фуфайки и штаны из грубой серой ткани. Осужденные пожизненно носили зеленые шерстяные колпаки. Этих несчастных, даже совсем слабых, определяли на самые изнурительные работы. Заключенным, находившимся под подозрением, — за порочные наклонности или за то, что пытались бежать, — полагались зеленые колпаки с красной полосой. А временно осужденным — колпаки красного цвета с собственными номерами на жестяных бирках. Вот эти самые бирки и разглядывал господин Бернардон. Бирки и цепи.
Некоторые каторжане были попарно скованы цепями от восьми до двадцати двух фунтов весом. Цепь, начинавшаяся от ноги заключенного, крепилась у него на поясе и затем — на поясе и ноге другого. Этих несчастных в шутку называли «кавалерами гирлянды». Некоторые носили по кольцу и по половине цепи в девять-десять фунтов или только одно кольцо под названием «носок», весившее от двух до четырех фунтов. Кое-кто, признанный особо опасным, таскал на ноге железную «плетку» треугольного плетения; углы ее, запаянные намертво, распилить было невозможно.
Опрашивая каторжников и надзирателей, судовладелец сумел осмотреть все участки в порту. Перед ним предстала картина, способная растрогать даже каменное сердце. Однако наш филантроп ничего не замечал вокруг, кроме каторжников в красных колпаках. Его пытливый взгляд устремлялся то в одну сторону, то в другую; он всматривался в каждого, пытаясь выискать в толпе того единственного, который никак не ждал посещения. Поиски казались тщетными.
Но вдруг марселец, уже потеряв надежду, буквально застыл на месте — его взгляд остановился на заключенном, тащившем в упряжке с другими бушприт.[6] Номер каторжника — две тысячи двести двадцать четыре — был виден отлично. Этот человек оказался тем самым, которого искал господин Бернардон.
Носивший номер две тысячи двести двадцать четыре был крепкий мужчина, лет тридцати пяти, отличного сложения. Глаза его горели жизненной энергией и решительностью, открытое лицо выражало ум и смирение, но не покорность скотины, а разумное подчинение человека роковому стечению обстоятельств.
Скованный цепью с каким-то жестоким и злобным стариком, номер 2224 резко от него отличался, ибо был благороден, если можно так сказать о каторжанине.
Шла сборка мачты на недавно построенном корабле. В такт движениям хриплые голоса выкрикивали песню о «вдовушке»-гильотине[7] — вдовы для тех, с чьих плеч она сносила головы:
Господин Бернардон терпеливо дождался перерыва. Интересовавшая его пара воспользовалась передышкой, чтобы немного передохнуть. Старик растянулся прямо на земле, а молодой мужчина продолжал стоять, опершись на лапы якоря.
Марселец подошел ближе.
— Друг мой, — молвил он, — мне бы хотелось поговорить с вами.
Пытаясь приблизиться к собеседнику, номер 2224 натянул цепь, что сразу вывело старика из дремы.
