Читаем Судьба Плещеевых онлайн бесплатно

Второй этаж дома Вадковского на Фонтанке, где обычно во время наездов в столицу квартировали Плещеевы, застлан туманом. Из окон в темноте чуть виднеется смутным контуром угрюмая громада нового здания на той стороне.

Трое в обширной гостиной: Плещеев, Бороздин, Долгорукий.

— Итак, дворец Павла Петровича наконец возведен, — мрачно проговорил Александр Плещеев.

— Ненавистная цитадель! — так же глухо, чуть слышно, отозвался Николенька Бороздин.

— Император построил Михайловский дворец для себя. Ради тишины и спокойствия, — с издевкой произнес Пьер Долгорукий. — Окопался глубочайшими рвами вокруг, соорудил подъемные мосты, расставил всюду пушки и караулы. Уверяет себя самого, будто он в безопасности.

— Бастионов лишь не хватает, — угрюмо подхватил Александр.

— А тебе хотелось бы, чтобы замок был доподлинно средневековою крепостью? — Пьер обнял Плещеева, другою рукой — Николеньку Бороздина. — А мы, трое старых товарищей, как были заговорщиками в пансионе, так и остались по прошествии лет такими же заговорщиками.

Александр осмотрелся — в самом деле, похоже на конспирацию. В темной комнате горят всего две свечи, трубочный дым мохнатыми подвижными клубами плывет к потолку, забирается потихоньку в углы, переползает по крышке фортепьяно к дверям.

— Эх, не мешало бы тебе посмотреть, Александр, на нынешних подлинных конспираторов, — снова начал иронизировать Долгорукий. — Человек по двадцать, по тридцать соберутся в дому у Талызина, или у Леонтия Депрерадовича, или у Алексея Захаровича Хитрово... пьяными все перепьются, запрещенные песни затянут... Ухарство, шик, фанаберия...

— Разросся наш заговор, — сказал Бороздин. — А начали всего только трое: Ольга Александровна, теща моя, лорд Витворт, аглинский посол, да еще авантюрист Де Рибас. Вот и все. Мы-то, юноши, конечно, не в счет.

Всего лишь шесть дней, как Александр Плещеев приехал после пятилетнего отсутствия в Петербург, многого пока еще не понимал и чувствовал себя провинциалом.

— Неужто заговор уже в те дни завязался? — спросил он Бороздина.

— Нет, пожалуй, заговора, по существу, еще не было. Заговор чуть позднее, с Панина, начался.

— Да, после этого все завертелось, завихрилось, — усмехнулся Пьер Долгорукий. — Потом графа Палена завербовали.

— А что, где теперь Ольга Александровна?

— Нету здесь Жеребцовой. А к судьбе ее ты и сейчас неравнодушен? Что ж, красавицей прежде была. Зубову сестрица родная. В Англию теперь вслед за Витвортом поскакала.

Александр уже слышал, что за время его отсутствия политика Павла переменилась. Англия в прежние годы для русского самодержца была первым оплотом. Нынче стала первым врагом. Наполеон Бонапарт, наоборот, сделался самым ближайшим союзником. Павел с ним в личной дружеской переписке. И сумасбродный поход в Индию монарх начал ради него. Но Александр не знал, кто же теперь ближайшие советники и друзья императора. Растопчин? Аракчеев? В своих симпатиях Павел так переменчив...

— Ох, сколько приходится тебе разъяснять! Всех своих друзей государь разогнал. Один только Кутайсов, обер-шталмейстер, недавний барон, ныне граф, пока еще держится... интимными — ублажательствами. Всесильный граф Растопчин, победивший вице-канцлера Панина, недавно сам в отставку угодил и уехал. Граф Аракчеев с пышным девизом: «Без лести предан» и дружок его Линденер с ноября тоже в ссылке. Но государь скучает без них. Говорят, уже вызвал обратно.

— Таким образом, все дела внутренней и внешней административной политики сосредоточены, как я понимаю, в руках графа Палена?

— О-о, этот граф Пален! Дипломат и военный, заправитель всего нашего заговора. Жесток и неумолим, хитер, вероломен, — сказал Долгорукий. — Притом обладает твердою волей, находчивостью и небывалою изобретательностью в интриге — главарь конспирации.

— Ты позабыл: безмерно честолюбив! — добавил Николенька Бороздин. — Такой нам и нужен.

— Нужен ли? — усомнился Плещеев. — Боюсь, освобождение нации не подменяется ли высшей школой дворцовой интриги... Просто — борьбою за власть. Вместо тирана, окруженного честолюбцами, возникнет новый тиран, окруженный еще бо́льшими честолюбцами.

— А чего же ты хочешь?.. Избавиться от изверга на престоле, от умопомраченного выродка, обуреваемого химерами, от вурдалака, — и то дело большое.

— Ты спросил, чего я хочу?.. В пансионе аббата Николь я бы ответил: «При недостатке веревок сплести кишки священнослужителя и ими удавить короля».

— Повторяешь Дидро? — подцепил Долгорукий. — Его Одержимых свободой?

— Неважно. Но был у меня еще более значительный документ. Благовестью... он назывался. И вот о чем там говорилось: российский престол надобно опрокинуть, заменив его республиканским образом управления. А коль не получится, так следует деспотию ограничить введением твердых законов. И непременно при равенстве общем, равенстве всех и каждого.

— Ты имеешь в виду уничтожение крепостничества?

— Да. Уничтожение рабства. И более того. Все сословия, титлы и звания должно уничтожить. Различие состояний...

— Ах, перестань, Александр! — перебил Долгорукий. — Ты в деревне начитался всяческих Благовестей да сочинений Томаса Мора с его химерическим бытием на несуществующем острове Утопия...

— Шесть лет тому назад, — грустно продолжал Александр, — Василий Пассек в ожидании переворота писал «кондиции», в которых ограничивались права самодержца...

— Ты хочешь сказать — писал «конституцию», — перебил Бороздин. — У нас есть конституция. И не одна. Три.

— Три?.. Кто их составил?

— Зубов, Державин, Панин.

Александр засмеялся, и Бороздин чуточку ощетинился.

— Какие могут создать они конституции? — продолжал Александр. — Монархические?.. Аристократические в случае наилучшем. Оговорят права дворян и ограничатся этим. Вчера Вася Плавильщиков мне показывал список конституции Панина. В ней лучшая часть — начало, в коем приведены священные слова давно покойного Фонвизина из его Записки для юного цесаревича, оставшейся втуне... Но мне этого мало.

— Ну, тогда можешь дома сидеть. Мы свои узкие лбы рискуем подставить под пули караулов, охраняющих священную особу, а ты... со своей мудрою философией... хочешь руки сложить? Поезжай обратно в деревню, читай Утопию, Благовесть... и спи безмятежно на мягкой перине.

— Пьер! Милый Пьер! Зачем так жестоко? Зачем так несправедливо?.. Сколько лет ты знаешь меня? Девять? Так неужели...

Дверь чуточку приотворилась. Тихо вошла Анна Ивановна. Испытующе посмотрела на друзей Александра.

— Почему вы в такой темноте? Две свечи. Нагорели к тому же...

— Для настроения духа, — улыбаясь, ответил Николенька. — Пугаем друг друга сказками о вурдалаке, что встает по ночам из могилы и кровь сосет из людей.

— Смотрите, чтоб из-за сказок вас патрули на улице не забрали, несмотря на то, что Пьер — генерал-адъютант. Ведь скоро десять часов.

Офицеры всполошились и начали собираться: в самом деле, после десяти на улицах, по указу царя, появляться право имеют теперь только врачи и повивальные бабки. Прощаясь, Бороздин спросил Александра:

— Итак?

— Завтра встретимся у Талызина, — просто, как будто речь зашла о пирушке, ответил Александр.

— До завтра, стало быть.

Гололедица. Ноги скользят. Снежный мятый ком луны прячется в охапках облаков. Или вдруг очумело обдает все вокруг потоками света, предательски разоблачая лица людей, растянувшихся по плац-параду Марсова поля, совсем недавно называвшегося Царицыным лугом.

Бороздин и Плещеев в первой партии заговорщиков идут вдоль Летнего сада, по берегу Лебяжьей канавки, к Михайловскому мосту, перекинутому через Мойку и ведущему в Третий летний сад. Спереди, немного левей, вырастает по мере их приближения ненавистная громада дворца. Поскорее бы миновать Марсово поле, через мост войти в Третий сад, под защиту деревьев! Тогда можно и переждать, пока подтянутся отстающие.

Большинство сильно на взводе. Падают часто. Всего человек шестьдесят. А сзади солдаты — батальон. Но все это — одна только колонна во главе с братьями Зубовыми. Вон они, братья, вдвоем идут впереди, Платон и Николай, под руку, чтобы не поскользнуться.

Пьера Долгорукого нету: он в другую, вторую партию назначен, ее возглавляет граф Пален. Эта партия должна выступить из казарм и позднее примкнуть. А сейчас их начальник граф Пален в штабе задерживается, отдает по городу последний приказ: должны быть немедленно арестованы — Обольянинов, генерал-прокурор; Котлубицкий, комендант нового дворца; Нарышкин и генерал Кологривов, шеф лейб-гвардии Гусарского полка. А то как бы они не вмешались и не погубили все дело. Аракчеева, слава богу, нет в Петербурге. В этой партии Палена заговорщиков около шестидесяти офицеров и двести солдат-преображенцев. Но солдаты ни в первой партии, ни во второй не знают — куда и зачем их ведут.

— Николенька, ты с гвардейцами разговаривал? Ведь нам предложено во время марша их подготовить.

— К черту. Я пробовал. Говорю им: надо царя заставить отречься. А они — ни бе, ни ме, будто русских слов не понимают. А тут еще скользянка такая... им говоришь, а сам вот-вот руками, ногами взмахнешь и растопыркой в снег носом брякнешься. И самому смешно, и тебя засмеют.

— Хоть церковь и близко, да ходить больно склизко, — сказал кто-то рядом хрипловатым, пьяным баском, — а кабак далеконько, да хожу потихоньку.

Это князь Яшвиль, грузин, любивший щеголять русскими поговорками. Он засмеялся, но чувствовалось, ему вовсе не было весело.

Наконец-то Марсово поле осталось позади. Перешли по Михайловскому мосту Мойку и немного углубились вперед, по аллее Третьего сада. Отсюда виден дворец — правый фасад, выходивший на диаметрально противоположную сторону от дома Вадковского.

— Александр! Смотри: в замке на втором этаже, а точней — в бельэтаже, как он называется, угол здания закруглен. На углу окно. Здесь — закругленная комната. Она разделяет покои царицы от спальни монарха. Чуть левей по фасаду, обращенному к Первому летнему саду и к протяженности Мойки, — апартаменты царицы. А правей по фасаду, обращенному к нам, то есть супротив Третьего летнего сада, вдоль рва водяного, недавно прорытого, — комнаты государя. Отсчитай два окна вправо, не считая закругляющегося на углу, — там спальня его.

— Слабенький свет, как будто сквозь тюлевые занавески сквозит. Иль это кажется?

— Нет. Так и есть. Ночничок. А еще правей два окна — императорский кабинет. Кабинет-библиотека. Далее — Белый зал. Мы там будем сегодня... через час.

— Да, обязаны быть! — У Александра екнуло сердце. — Гм... Отречение... А если он не согласится?

— «On ne fait pas d'omelette, sans casser des oeufs», как сказал за ужином граф Пален. — Да‑а... Не разбивши яиц, не приготовишь яичницы.

В Третьем летнем саду братья Зубовы, выступавшие спереди, остановились. Видимо, решили подождать отстававших. Луна заиграла веселыми искрами на бесчисленных, осыпанных бриллиантами орденах светлейшего князя Платона, бывшего фаворита. Он, прикидываясь, будто совершенно спокоен, лениво достал табакерку, понюхал... Прищурив глаза, закинул красивую голову, понюхал вторично и вытер нос легким тонким платком.

Николай, старший брат Зубова, огромный, плечистый, превосходящий всех ростом, следуя примеру Платона, тоже достал табакерку, массивную, с инкрустацией. На редкость злое лицо у него. Волка напоминает. Челюсть вперед выдвигается.

На луну медленно наползало темное облако. Траурной фатой покрывались деревья. Аллея, уходящая вперед, к Манежу и к Невскому, как бы указывала двумя параллельными стрелками путь в неизведанность. Но ров, налитый до краев не замерзшей за ночь водою, покрытый матовой плесенью, пока еще освещен. И тут Александр заметил около самого рва одиноко застывшую, худую, прямую, как свеча, фигуру военного. Он стоял спиною ко всем, опираясь на эфес палаша. Словно памятник на католическом кладбище. Статуя Командора в Дон-Жуане Моцарта.

— Кто это? — спросил он у Бороздина.

— Генерал Беннигсен, — почему-то шепотом ответил Николенька. — Недавно вызван графом Паленом из глухой лифляндской усадьбы, из ссылки. Взбешен многолетней опалой. Мстить приехал.

Потемки заволокли плотным туманом весь сад, ров, аллею, насупленную громадину замка. Тишина. Только позади, на мосту, раздавались шаги подходившего батальона преображенцев.

Над самою головой Александра послышался шорох — большая черная птица взлетела из старого гнезда и, словно призрак, понеслась направо, в глубину лесистого парка. И немедля таким же трепетанием крыльев, шероховатым, шушукающим, отозвалась еще одна птица и тоже безмолвно пронеслась над растерявшимися заговорщиками. Через мгновение встрепенулось множество галок, ворон или грачей — кто их тут, в темноте, разберет? — и вот уже сплошное хлопанье крыльев, и косматая, ворсистая шабарша, и... первое карканье! У‑у! какое пошло гоготание, грай, птичий хохот зловещий! испуганный и пугающий...

Отчаянное многоголосое шурканье, граянье охватило весь парк. Стаями поднимались черные птицы с насиженных гнезд и, поднятые одним всполошившимся вожаком, в паническом страхе помчались неизвестно куда... Такого несметного скопища воронья офицеры, солдаты не помнили даже после самых кровавых сражений, когда поле брани бывало сплошь завалено трупами, привлекавшими хищников.

Александр оторопел. Все вокруг пришли в замешательство еще больше, чем он. На лицах — робость, смущение. Некоторые офицеры треуголки снимали, крестились: «Ох, не к добру!»

Тогда, словно ничего и не произошло, подошел к заговорщикам Беннигсен.

— Отставшие подтянулись как будто? — негромко спросил непонятно кого. — Тогда тронемся дальше. Скоро час пополуночи.

«А этот не на волка, а скорее на борзую похож, — померещилось Александру, — такой же сухощавый, на тонких ногах, с острою мордой гончей ищейки».

Двинулись по аллее все так же впереди — по направлению к Манежу и Невскому. Предстоял длинный обход территории замка — вдоль по рву. Кое-кто намеренно отставал. Были даже такие, которые не скрываясь поворачивали обратно и уходили. Замок оставался налево, отодвигаясь все больше назад. Окно, в котором брезжил отсвет ночника, давно исчезло из виду. Позади — карканье возвращающегося воронья.

— Тебе не страшно, Николенька?

— Нет еще.

Темень усугублялась елями, пихтами, обступившими сплошной стеною аллею. Ров казался безмерной длины. Спереди кто-то засветил потайный фонарь, бросавший усеченный круг скупого света вниз, на обледеневшую землю. Переговаривались шепотом.

— А если... если... Павел не захочет... подписать отречение?.. — вдруг обратился Александр к Бороздину.

— Что ж... Вспомним, что полковник Бибиков у Талызина говорил... Ун-ич-то-же-ние. Уничтожение всей царской фамилии... ибо и с наследниками... будет не легче...