Читаем Стройотряд онлайн бесплатно

Марс. Холодная пустыня, в которой нет ни травинки, ни кустика; не видно в россыпях камней ни змей, ни ящериц; в чёрном, усыпанном всегда яркими звёздами небе[1] не кружат птицы. Песок и камни, камни и песок, и редкий лёд – вот и всё разнообразие пейзажа. Иногда дует слабый медленный ветерок, но благодаря почти втрое меньшей, чем на Земле силе тяжести, ему удаётся взметать вверх лежащую повсюду пыль и песок, а когда поднимается буря, и небо из чёрного ненадолго становится красно-коричневым, летают даже камни. Здесь невозможно дышать. Вдохнув разреженный местный воздух, на девяносто пять процентов состоящий из углекислого газа, вы тотчас лишитесь сознания, а низкое давление заставит жидкости в вашем теле кипеть, несмотря на сильный мороз. Вы умрёте очень быстро. Но зато хорошо сохранитесь! Низкие температуры, нулевая влажность и отсутствие бактерий быстро превратят ваше тело в мумию, качество которой высоко оценили бы древние египтяне и сектанты-трансгуманисты[2]. Марс – мёртвая планета – идеальный склеп. А ещё Марс – это настоящий Клондайк. Здесь есть литий, рений, кобальт, цинк, уран, осмий, иридий, ниобий, палладий, родий, вольфрам, платина и, конечно же, золото. Много золота. И чтобы всё это добыть, на Марсе нужно жить. Не сидеть в скафандрах по футуристическим станциям с обилием неоновых подсветок, а ходить по улицам, гулять в парке, посещать библиотеку, может быть церковь, создавать семьи, рожать детей, и работать, конечно – добывать всё перечисленное и многое другое. Жить. А живут люди в городах.

Когда маленький белый диск – здесь он в полтора раза меньше, чем в земном небе – весь появился меж холмами вдали, перекрасив тонкую видимую полоску атмосферы на близком горизонте из тёмно-синего, каковой та была ещё минуту назад, в светло-светло-голубой цвет, сидевший бездвижно на плоском багряном камне Сергей лишь прищурился, продолжая смотреть сквозь защитные стёкла очков на слепящий восход. Только когда светило стало подниматься над вершинами холмов, он принялся разминать шею, поворачивая голову влево и вправо. Холодный солнечный свет стремительно заливал лежавшую между ним и холмами вдали каменистую долину, на глазах укорачивая длинные тени от встопорщенных тут и там камней. На пятом повороте головы влево он заметил выглянувшего из-за полога близстоящей палатки Тахира.

– Сидишь… – сказал ему Тахир бесцветным голосом.

– Ага, – ответил Сергей, – сижу…

Он давно взял за обыкновение вставать затемно и встречать рассвет, сидя на этом плосковерхом валуне, неизвестно как здесь оказавшемся, – камень этот резко выделялся среди своих собратьев, – глядя на восток, где километрах в трёх от палаточного лагеря начиналась россыпь железистых холмов, высотой от полусотни до пяти-семи сотен метров, которые все называли «Ржавыми». Передние два холма в этой россыпи как бы срослись основаниями, и в сочетании с несколькими холмиками поменьше образовывали некоторое сходство с лежащим посреди пустыни двугорбым верблюдом. Последние несколько дней светило поднималось точно из низинки между холмами-горбами, в какой, порой без всякого седла, с комфортом размещаются земные бедуины.

Повертев головой, и после, покатав её с плеча на плечо, Сергей встал с камня, размял плечи, потянулся, громко хрустнув позвонками.

– Ну что, Тахирыч! Солнце светит выше ели… Давай, выводи ребят на построение!

Тахир молча кивнул и скрылся за пологом. Из палатки послышался его приглушённый голос и недолгая возня, после чего наружу, пригибаясь в проходе, выбрались сам Тахир и с ним Андрей Ильич – бывший полицейский óпер, мужик в летáх, но крепкий, коренастый, широкоплечий, как и все рабочие.

– Что, Серёга, пасёшь верблюда… – весело заметил мёртвый опер, проходя мимо. Он так каждое утро говорил. Андрей Ильич полжизни прослужил в МУРе, в шестьдесят вышел на пенсию, а через год – инфаркт…

– Ага, Ильич, пасу… – На освещённом холодным белым светом и без того бледном лице Сергея мелькнула почти живая улыбка.

Тахир с Андреем Ильичом пошагали к соседним палаткам: один – к ближней, другой – к дальней. Вскоре из палаток стали появляться их обитатели: Вован, Лёха и отец Никифор – из одной, и Майор, Палыч и Кац – из другой. Все были одеты в одинаковые синие комбинезоны с откинутыми на спину капюшонами, у всех на глазах очки-маски с жёлтыми стёклами и защитой от пыли.

Негромко переговариваясь, рабочие потянулись к стоявшему у камня Сергею, продолжавшему смотреть в сторону «верблюжьих горбов». Солнечные лучи, казалось, проникали вглубь пропитанной консервантами кожи, нагревали холодную плоть на сотую или даже десятую долю градуса (вряд ли, конечно, но Сергею нравилось так думать).

Высокий и оттого казавшийся худощавым, хотя он и весил под сотню кило (на Земле, разумеется), с закрытым в верхней части герметичными очками по-мужски красивым волевым лицом, одетый в точно такой же, как у остальных, плотный арамидный[3] комбез синего цвета, в армированных сталью ботинках из плотной резины и того же арамида, только чёрного, Сергей смотрелся эффектно на фоне утреннего марсианского пейзажа. Для большего форсу ему не хватало, разве что, какого-нибудь высокотехнологичного оружия в мосластых руках или меча при поясе… Этакий покоритель красной планеты, – в особенности женской половины её населения, если бы здесь таковое имелось. Инженер Лось[4], ни дать ни взять, только очень бледный, потому что мёртвый.

Сергей был здесь главным. Начальник стройотряда; главный инженер отделения Проекта освоения Марса на планете Марс; командир спецгруппы, о делах которой на Земле знали немногие, – только те, кому знать положено… – всё это он, Сергей Петрович Никитин, в прошлом – при жизни – подполковник Федеральной Службы Безопасности Российской Федерации, для товарищей – просто «Сергей», или «Серёга», или «Серый»… Он не гоношился, воспринимал это спокойно, как должное. А чего ему, мёртвому?..

Когда восемь рабочих, включая бригадира Тахира, – тоже совершенно мёртвых, – выстроились полукругом позади, Сергей обернулся, окинул собравшихся быстрым ровным взглядом, после чего посмотрел в направлении дальней палатки, из которой появилась ещё одна фигура в таком же, как и остальные, комбинезоне. Фигура эта отличалась от остальных тем, что была отчётливо женской.

Невысокая, чуть выше ста шестидесяти сантиметров, плотно сбитая, с не по-модельному широкими бёдрами и мягкими покатыми плечами, фигура эта не была грузной или рыхлой. Наоборот, была скорее спортивной. Лишнего веса у идущей к собравшимся вместе мертвецам женщины не было ни единого килограмма.

– Доброе утро, Надежда! – громко поприветствовал женщину Сергей, когда той оставалось пройти несколько метров до неровной шеренги.

– Доброе! – сказала Надежда, обойдя строй и встав немного в стороне.

Надежда была единственной женщиной на этой планете, и такой же мёртвой, как и присутствовавшие здесь представители сильного пола. Хотя… какая разница, мужчина ты, или женщина, если ты – труп, и никакие плотские страсти не тревожат тебя, как прежде, при жизни… Из всего немногочисленного населения Марса – из десяти живых мертвецов – Надежда единственная была полностью освобождена от физических работ, потому как отвечала за работоспособность остальных девяти и себя самой. Кроме того, были у Надежды и другие обязанности.

– У кого-нибудь есть жалобы на здоровье? – обратилась она к рабочим, и уголки её бледных губ тронула едва заметная, как у Моны Лизы, ироничная улыбка.

Надежда была красива, несмотря на мертвенную бледность – красива той простой женской красотой, которая не бросается в глаза сразу, которую легко вообще не заметить, но стоит заметить её однажды, и взгляд ваш снова и снова возвращается к этой красоте, потому, что созерцать красоту приятно. Консерванты сохранили красоту этой женщины, и теперь, спустя годы, которые часто бывают особенно немилосердны к женской красоте, она оставалась такой же, какой её запомнили живые – расцветшей, но не начавшей увядать.

– Не стесняйтесь, ребята! – объявила она деловито. – Если у кого-то есть какие-то проблемы, лучше сразу их устранить.

– Вчера под вечер колено стало как-то подозрительно поскрипывать… – сказал немного стеснительно Палыч – медведеподобного телосложения слегка даже косолапый рязанский мужик, умерший в пятьдесят два года от остановки сердца. Сила в Палыче была неимоверная, потому видать и попал он в марсианский стройотряд. Вот только из-за силы этой приходилось Надежде время от времени чинить его суставы, а один раз даже кость армировать. – Я подумал, это… может само пройдёт…

– Па-алыч… – мёртвая женщина на секунду устало прикрыла веки. Её красивые глаза за тёплыми жёлтыми стёклами казались почти живыми. – Ну сколько можно тебе объяснять! Ну не пройдёт само! Не пройдёт! Ты лучевую уже одну сломал, теперь хочешь, чтобы у тебя хрящ в колене треснул?.. Начальник! – обратилась она к Сергею почти официально. – Прошу тебя, повлияй на этого медведя! У меня на такого членовредителя никакого эн-зэ́[5] не хватит!

– Тахир! – спокойно сказал Сергей бригадиру и своему первому помощнику по строительной части. – Проследи, чтобы Палыч не перенапрягался. А то сдуру можно и… сам знаешь чего…

– Прослежу, – коротко ответил тот.

– А пока – шагом марш ко мне в палатку! – блеснула сквозь жёлтые стёкла очков чуть тронутыми мертвецкой мутью серыми глазами Надежда, и Палыч, как пристыженный медведь пошагал в указанном направлении. – Ещё есть стахановцы?

Мертвецы закачали не в такт головами. Один Лёха, самый молодой среди мертвецов, бывший бизнесмен из Тамбова и по совместительству уголовник – первый на Марсе юморист и балагур, а ещё иногда бард и менестрель – неуклюже пошутил про отсутствие эрекции, но шутка не удалась: Надежда только устало взглянула на Лёху с укором учительницы младших классов, в присутствии которой ученик громко пукнул, и ничего ему не сказала.

Мёртвая женщина уже развернулась, чтобы уйти, но отец Никифор – непокойный иеромонах[6] Киево-Печёрской лавры её остановил:

– Наденька, – сказал он, – вы уж простите, не сердитесь… но у меня, кажется, в спине что-то щёлкает, когда я наклоняюсь… Несильно так, но всё же…

Отец Никифор был мертвец тихий и кроткий. В стройотряде его уважали.

Внешне среди других мертвецов он выделялся окладистой русой наполовину седой бородой и всегда накинутым на голову капюшоном, который во время работы заменял каской; его редко видели с непокрытой головой. Был он невысок ростом, плотен, кряжист, широк в плечах и в кости, но не толст, хотя и весил на Земле при жизни за сотню кило. Отец Никифор не имел ничего общего с тем карикатурным типажом толстого мордатого попа, какой часто встречается в богатых городских приходах. Настоящий русский монах.

С благословения церковного начальства этот крепкий телом и духом батюшка прошёл прижизненную подготовку на полигоне Роскосмоса и завещал после смерти передать своё тело Российской Академии Наук для участия в Проекте освоения Марса, чтобы тем послужить Родине и Церкви. В планах Проекта было строительство в марсианском городе храма и учреждения епархии, а потом и митрополии, вот в РПЦ и решили послать на Марс подходящего работника. Сам Патриарх лично прибыл на космодром «Восточный», чтобы благословить первого марсианского храмостроителя Никифора и с ним весь мёртвый экипаж в долгий путь к новой российской земле.

С первого дня на Марсе отец Никифор (так его стали звать почти все, несмотря на уговор обращаться друг к другу просто, без чинов и званий, коих при жизни у большинства собравшихся здесь мертвецов имелось в достатке) являл собой образцовый пример труженика, исполнительного, внимательного и знающего толк в работе, поскольку до ухода в монастырь был он метростроевцем. Очень скоро Сергей назначил отца Никифора помощником бригадира.

– Обязательно нужно посмотреть, – сказала Надежда мёртвому монаху без тех ворчливых ноток в голосе, какими только что отчитывала Палыча. – Сейчас идите работать, а когда придёт Палыч, тогда – сразу ко мне. И без фанатизма, отец Никифор! Чинить позвоночник – это не к прямой кости железку прикрутить…

– Хорошо, Наденька, – покивал отец Никифор. – Не беспокойтесь. Я поберегусь… – Мертвец улыбнулся в бороду.

Он единственный называл её так, «Наденькой», хотя Надежда и умерла совсем не юной девицей, не студенткой-лаборанткой. Надежде Михайловне Скворцовой на момент смерти было тридцать восемь, и была она кандидатом наук. При жизни она имела самое непосредственное отношение к Проекту освоения Марса, – к той её части, без которой никакое освоение красной планеты было бы в принципе невозможно – к разработке технологии оживления. Поэтому и звали её все, кроме отца Никифора, не «Надей», и даже не «Надюшей», а непременно «Надеждой», хоть и на «ты». Иногда ещё Лёха добавлял к имени эпитет «дорогая», но то под настроение и со всем уважением. Просто Лёха – это Лёха.

– Ну что, отцы-мертвецы, – снова взял слово начальник стройотряда, – с больными-косыми-хромыми мы, надеюсь, разобрались – обеспечили Надежду нашу работой, чтобы не скучала. Теперь, когда ряды наши исключительно работоспособны, предлагаю приступить к трудам праведным.

Тахир Наильевич! – Сергей перевёл взгляд мутных болотного цвета глаз на бригадира. – У тебя есть, что сказать трудовому народу?

– Нет, – коротко ответил мёртвый татарин.

Тахир при жизни был прорабом, что называется, от Бога. Четверть века провёл он на стройках всего, чего только можно. Разве что, метро, как отец Никифор, не строил. Низкорослый, почти квадратный, на кривых как у прирождённого кавалериста жилистых ногах, с перебитым ещё в молодости (подрался с дембелями, когда служил в стройбате) покривлённым носом на выбритом до синевы ещё при жизни плоском лице, Тахир был всегда серьёзен и скуп на слова.

– В таком случае, за работу, товарищи марсиане! – объявил Сергей бодрым командирским голосом. – Первый русский город на этом ржавом колобке без нас непокойных сам собой не построится!

Девять лет – местных, марсианских лет[7] – провели мертвецы на красной планете. И все эти годы они строили город. Пусть небольшой, по земным меркам – посёлок, максимум ПГТ, но по местным, марсианским – город. Настоящий. На Земле первые города тоже были маленькие… А этот на Марсе – самый первый!

Раз в год с Земли прилетал грузовик с контейнерами, которые с орбиты доставлялись одноразовыми посадочными модулями.