Читаем Стремление убивать онлайн бесплатно

Дом стоял на самом берегу реки, невысоком и довольно пологом.

Притом — почти неприступном. Илистым был тот берег и густо зарос непроходимым кустарником, высокой — в человеческий рост — травой, еще какой-то влажной гниющей дрянью.

Вокруг дома, необозримый в своих границах, стоял лес. Настоящий густой сосновый лес, тоже почти непроходимый, потому что он, как и берег реки, находился во власти буйной поросли. Кое-где, словно гигантские насекомые, затянутые в паутину прожорливого паука, чернели мертвые стволы падших деревьев, покрытые зеленым мхом, как тленом, — разлагающиеся трупы.

Уже много лет дом пустовал.

Было даже странно, что лес, захваченный нашествием дикой растительности, до сих пор не поглотил его полностью, растворив в своих непролазных кущах.

Пожалуй, это было первым чудом.

Вторым чудом было то, что дом до сих пор не купили, не сломали или по крайней мере не перестроили.

Лес не облагородили.

Берег не расчистили.

А вес вместе — не огородили двухметровым забором красного кирпича, сильно напоминающим Кремлевскую стену.

Это было и вправду очень странно, ибо дом и окружающий его добрый гектар девственного леса находились в том заповедном месте Подмосковья, где каждая пядь земли была уже куплена и продана не по одному разу.

Но старый дом стоял.

Одинокий, холодный, мертвый.

Могильной сыростью дышали темные провалы выбитых окон.

Крыльцо покосилось, сгнили и разломились ступени.

Стены были покрыты толстым слоем плесени и того же зеленого тленного мха, что окутывал в лесу черные трупы валежника.

Большой балкон, выходящий на реку, чудом держался на шатких резных колоннах. Когда-то, в ту пору, когда дом был обитаем, на этом балконе наверняка подолгу ужинали, пили вечерний чай, наслаждаясь вязкими летними сумерками и свежей речной прохладой.

Теперь же казалось: недостает только сумрачной, ветреной ночи, чтобы ветхое сооружение низверглось и было немедленно поглощено прожорливой паутиной диких зарослей.

Но дни сменялись ночами.

И снова наступали дни.

И снова приходили ночи.

Были среди них разные, в том числе пасмурные и ветреные, случались и трозовые, когда ненастье бушевало в полную злую силу.

Но дом стоял.

Уже само по себе это обстоятельство настораживало, пугало и рождало великое множество преданий, одно мрачнее другого.

Однако толком никто ничего не знал.

Чаще всего говорили о древней, выжившей из ума вдове прославленного советского академика — прежнего владельца дачи. Якобы, рассорившись с наследной родней, старуха прозябает теперь в полной нищете, но дом продавать не желает.

Это более всего походило на правду.

Однако всему рано или поздно приходит конец.

То ли покинула наконец этот мир упрямая академическая старушка, развязав наследникам руки.

То ли сломила гордую женщину непосильная нужда.

То ли не было никакой старушки вовсе, а просто наследники тянули до последнего, ожидая наступления лучших времен, да так и не дождались.

Но как бы там ни было, волнующая весть разнеслась по округе: старый дом продан.

Стояла ранняя весна.

Снег еще не сошел с полей, хотя река уже струилась меж берегов, покрытых шершавым ледяным панцирем.

Бездонная, черная, тяжелая.

Еще — сонная, чуждая всему, что происходит вокруг. Вокруг же не происходило в эти дни ничего, что хоть как-то могло порадовать глаз и наполнить сердце предвестием возрождения.

Дни стояли пасмурные, хмурые.

А наступающая весна казалась вовсе не сияющей красавицей, облаченной в лазурный убор, богато расшитый золотом. Угодно ей было теперь явиться простоволосой девкой с унылым лицом бесприданницы. Даже с остатками снега боролась она, как обычная конторская уборщица борется с грязью присутственного места, выплескивая на пол мутную воду из ржавого ведра. С тем же тупым остервенением хмурая нынешняя весна поливала землю потоками холодного дождя.

Совсем не весенним был этот дождь.

И, зарядив однажды, все лил и лил, размывая в снежном панцире дыры — проталины.

И таяли под назойливыми струями темные сугробы.

Таким именно днем на дороге, ведущей к старому дому, появилась машина.

Она неспешно прокатилась мимо нарядных соседских заборов, с неизменными видеокамерами по периметру, и остановилась там, где свежий асфальт резко обрывался. Начиналась разбитая проселочная дорога. Параллельно ей высилась черная стена леса, насквозь пронизанного потоком бесконечного дождя. По самой кромке леса, вдоль дороги, тянулись столбы, такие же черные, как и все в этом хмуром пространстве. Прежде они служили опорой забору. Забора давно не было, а столбы — опять же! — чудом уцелели и стояли теперь, гнилые, покосившиеся, но как-то убедительно неприступные, словно пограничные — на рубеже двух сопредельных, но отнюдь не дружественных государств.

А быть может — миров.

Ибо никто толком не знал, что скрывал в своих непролазных дебрях черный лес.

Машина, разумеется, могла ехать и дальше. Дорога впереди была разбита, но вполне проходима, однако пассажир лимузина решил иначе.

Мужчина был невысок ростом и сухощав.

Одет в прямое и узкое, до самых пят, пальто.

Темно-русая голова непокрыта.

Дождь, однако, нимало не смутил пришельца. По крайней мере он не сделал того, что немедленно делают люди, попав под назойливые холодные струи: не поднял воротник своего черного пальто и не втянул голову в плечи.

Он быстро сошел с дороги, переступив невидимую пограничную линию, и устремился в лесную чащобу так уверенно, словно впереди пролегала ухоженная тропинка, ведущая в хорошо известное место.

Охранники соседних домов были единственными свидетелями этой сцены, за которой наблюдали исподволь, но с огромным вниманием.

Впрочем, человек из лимузина не собирался ни от кого прятаться. А судя по тому, что гулять по мокрому неуютному лесу отправился в одиночестве, никого не боялся.

Вечером за высокими кирпичными заборами уже знали: новый владелец черного леса появился и обходил свои владения. На вопрос хозяев, что собой представляет этот господин, разные охранники ответили одинаково и односложно: странный. Не сумев добавить к этому ничего более определенного.

Округа жила теперь ожиданием грандиозной стройки и непременной расчистки черного леса. Подразумевалось также и ни к чему не обязывающее соседское знакомство накоротке.

Ничего подобного не произошло.

Хотя некоторые изменения новый владелец дома все же произвел.

Асфальтированная дорога была подхвачена в том месте, где остановился его лимузин, впервые появившись в этих краях. Сноровистые рабочие, работая денно и нощно, протянули ее вдоль живой стены леса. Приблизительно в центре лесного массива, напротив того места, где в чаще леса виднелся призрачный дом, из русла дороги вытекала аккуратная дорожка и неприметным ручейком устремлялась в чащу.

Новый хозяин не захотел тревожить древние сосны — узкая асфальтовая лента нещадно петляла меж стволами, приводя, однако, прямо к крыльцу старого дома. По обеим ее сторонам тянулась вереница невысоких круглых светильников. Когда на лес спускалась ночь, светильники вспыхивали, и казалось, бежала сквозь кромешную тьму, мерцая сама по себе, волшебная дорога, заманивая припозднившегося странника в недра чащобы.

Забор новый хозяин ставить не стал, ограничившись узорной, литого кружева, калиткой. Решение было странным, потому что, сделав шаг в сторону от калитки, а потом еще один — обратно, можно было легко миновать ее и оказаться на тропинке, беспрепятственно следуя дальше. На калитке, однако, водружено было переговорное устройство, позволяющее гостям оповестить о своем прибытии.

Соседи недоумевали и, возможно, смеялись бы над странностями нового владельца, но черный лес, скрывающий теперь его в своих дебрях, по-прежнему был мрачен, недоступен, страшноват — смеяться никому не хотелось.

Разумеется, перемены коснулись и старого дома.

Собственно, это было совершенно естественно, потому что находиться там, ничего не меняя, было просто невозможно — а то и опасно для жизни.

Словом, еще некоторое время после того, как дорога была построена и калитка установлена, в глубине леса велись строительные работы: горели прожектора, суетились люди, работала техника.

Потом в дом бережно заносили коробки и ящики, зачехленные плотной материей, обернутые бумагой.

Но это, как выяснилось позже, были уже самые последние штрихи.

Скоро поток машин, тянувшихся к дому, иссяк, погасли дразнящие ночь прожектора, исчезли расторопные рабочие.

Зато каждый вечер, ближе к полуночи, бесшумно подкатывал внушительный лимузин, и странный пассажир покидал машину, скрываясь за причудливой чугунной вязью калитки. Некоторое время его невысокая сухопарая фигура была отчетливо видна в свете необычных фонарей. Но двигался он всегда быстро и скоро скрывался в зарослях. А через пару минут в глубине леса вспыхивали едва различимые туманные — в желтизну — огни: хозяин включал свет в доме.

Смельчаки, рискнувшие пару раз проникнуть во владения нового соседа, рассказывали после любопытствующей местной общественности, что внешне дом изменился мало, хотя, конечно, изрядно помолодел и выглядел теперь вполне стильно и респектабельно. Как старинные подмосковные дачи на картинах передвижников. Двери дома, само собой, были заперты, окна плотно зашторены, и разглядеть внутреннее убранство было никак не возможно. Хотя крайне интересно. Однако в доме, судя по антеннам и датчикам, имелась сложная охранная техника и хитрая сигнализация.

А спустя еще некоторое время тревога обуяла окрестных псов: они безошибочно учуяли появление в лесной глуши новых обитателей.

Чутье не обмануло собак.

Вездесущая охрана доложила хозяевам, что по Лесу свободно разгуливают два очень крупных черных пса неизвестной породы. Однако за пределы леса собаки не вышли ни разу.

И все успокоились.

Скоро в странном доме появился еще один обитатель — высокий, худой старик. Изредка его видели прогуливающимся вдоль пустынного берега реки.

Эта новость оказалась последней.

Более в странном доме не поселился никто.

Хозяин его демонстрировал упорное нежелание заводить какие-либо знакомства, подобным же образом вел себя второй обитатель, которого одни соседи считали престарелым отцом хозяина, а другие — старым сторожем, смотрителем и слугой.

Но как бы там ни было, на самом деле старый дом остался для окружающих почти таким же, как и прежде.

Недоступным, загадочным и немного пугающим.

«Юлия» звали ее теперь, красиво и протяжно. Ю-ю-лия.

А кое-кто, усердствуя в холопстве, называл даже Юлией Александровной.

Но все это было обращено наружу.

Для вывески.

Для фасада.

Для фасона.

На самом деле она как была когда-то, так и осталась ныне Юлькой. Девочкой с московской окраины, места унылого и злого.

Здесь тяжело работали по будням.

До одури пили по праздникам, а потом жестоко, остервенело били друг друга, жен, детей, родителей — словом, всех, кто в недобрый час попадался под руку.

Дочерью одинокой, немолодой фабричной работницы, затравленной своим унизительным положением матери-одиночки, вечным безденежьем и страхом за дочь.

Страх был не напрасен: Юлька росла красавицей, в самом полном, классическом понимании этого слова. В прошлом веке ее непременно называли бы «записной», а в те времена умели по-настоящему ценить женскую красоту и знали в ней толк. Хотя о длине ног тогдашних прелестниц взыскательная публика могла только догадываться.

Создавая Юльку, природа явно допустила ошибку или произошел какой-то генетический сбой. Иначе яркая и одновременно изысканная красота потомственной аристократки никак не могла достаться дочери простой, грубоватой женщины. Если, конечно, не предположить, что отец ребенка был потомком старинного дворянского рода. Но об отце Юлькином, хотя дочь не видела его ни разу, все было доподлинно известно.

Парень из далекой сибирской глубинки заехал в Москву после армии. Просто так, поглазеть на столицу, но на некоторое время задержался. Столица охотно пользовала в ту пору неприхотливую и нетребовательную рабочую силу, а потому искусно изображала гостеприимство. Иногородним щедро предоставлялись общежития.

Фабричный конвейер, однако, очень скоро стал нагонять на него смертельную скуку и даже тоску. Случайный, от скуки же, роман с тихой девчонкой, такой же лимитчицей, как и он, быстро обернулся ее внезапной беременностью. Этих двух обстоятельств оказалось более чем достаточно, чтобы несостоявшийся московский пролетарий стремительно отбыт на родные сибирские просторы и там затерялся навек.

Впрочем, безответная Юлькина мать никогда и не пыталась его разыскивать и несла бремя своего позора, не ропща и не мечтая о лучшей доле.

Жизнь ее протекала ровно и серо, расцвеченная редкими радостями, самой большой из которых было получение однокомнатной квартиры, куда она перебралась из общежития с трехлетней Юлькой.

Больших радостей в жизни не предвиделось.

Зато зрели большие проблемы.

Юлька подрастала, и мать потеряла покой. В дебрях хрущевских пятиэтажек, в заплеванных подъездах, пропитанных запахом нечистот, в лабиринтах узких грязных дворов, в темных закоулках между ржавыми гаражами и вечно переполненными помойками красивую бойкую безотцовщину ждала только одна, хорошо известная местным обитателям дорога. И окрестные мужики уже плотоядно скалились на круглые коленки длиннющих Юлькиных ног. А соседские тетки, предваряя то, что рано или поздно должно было произойти, авансом прожигали точеную фигурку испепеляющими взглядами, в которых презрение смешивалось с завистью.

Но все они, включая несчастную, запуганную мать, плохо знали Юльку.

А вернее, совсем не знали ее.

Природа между тем, возможно, по ошибке одарив девочку «чужой» внешностью, в дальнейшем решила быть все же последовательной. И в Юлькиной голове с самого раннего детства рождались фантазии, которые обитателям рабочей окраины показались бы очень странными и даже опасными.

Однако делиться ими с кем-либо Юлька не собиралась. До поры она помалкивала и… терпела.

Терпела все: убожество жилища, однообразную невкусную еду, уродливую одежду. Тергела агрессивные атаки вечно пьяных соседских парней. Некоторые из них были ее ровесниками, давно забывшими дорогу в школу. Были ребята постарше, уже отслужившие армию. Но бесспорными лидерами дворовых компаний становились, разумеется, те, кто имел за плечами несколько лет зоны или тюрьмы. С каждым годом таких становилось все больше. Все они одинаково проводили время в беспросветном пьяном угаре, добывая деньги тем, что нещадно обирали домашних и бесчинствовали в окрестностях, наводя ужас на обывателей. В сущности же, просто коротали время на воле и жили ожиданием неизбежного: ареста, суда, зоны.

Юлькина красота становилась для пьяной стаи дразнящим вызовом.

Однажды шакалы уже пытались затащить ее в грязный закуток за гаражами.