Читаем Стрельцы онлайн бесплатно

В газете «Ведомости Санкт-Петербургской городской полиции» (№ 207 за 1854 год) было опубликовано следующее объявление: «В Санкт-Петербургском губернском правлении в будущий понедельник, 20-го сего сентября, будет продаваться с публичного торга, на решительной переторжке, очень выгодное имение, находящееся в Шлиссельбургском уезде. Оно отстоит от Санкт-Петербурга только на 10 часов езды и имеет со столицею превосходный путь сообщения. В нем 104 души крестьян мужеского и женского пола. Земли при этой деревне единственного владения 13,7 десятин с лишком, как-то: пахотных полей, сенокосных лугов, лесу, плитной ломки и прочих угодий. Крестьяне очень зажиточные. В этой деревне есть недавно выстроенный двухэтажный господский дом с бельведером и особой беседкой, с которых на все окрестности и на Ладожское озеро открывается очень живописный вид. При доме выстроены все нужные службы. Имение это, при употреблении на его усовершение небольшого капитала, может приносить более 3 тысяч рублей серебром в год».

Свое имение продавал отставной чиновник и литератор К. П. Масальский. Это событие было как бы последним звеном в цепи литературных и финансовых неудач, преследовавших поэта и прозаика со второй половины 1840-х годов, и подводило черту под его судьбой, хотя жить ему оставалось еще без малого 7 лет. Чем же примечателен этот некогда довольно известный, а ныне почти совершенно забытый писатель[1], произведения которого долгое время не переиздавались?[2]

Константин Петрович Масальский родился 13(25) сентября 1802 года в Ярославле, в семье занимавшего должность уездного судьи владельца небольшого поместья. Отец будущего сочинителя, близкий друг крупного государственного деятеля александровской и николаевской эпох М. М. Сперанского, вскоре был переведен по службе в Петербург. Так в возрасте двух месяцев Масальский очутился в столице Российской империи. С этим городом, который Масальский покидал относительно редко, окажется связанной вся его чиновничья и литературная карьера.

Поэтический талант обнаружился у Масальского рано. Уже на десятом году жизни он сочинял французские стихи. До 13 лет Масальский воспитывался дома. С 1815 года он обучается в пансионе Дюбуа, находившемся при Петропавловском училище, а в 1817-м переходит в Санкт-Петербургский университетский пансион.

В эти годы в пансионе преподавали незаурядные педагоги, писатели и ученые. Логику и философию читал профессор А. И. Галич, риторику — автор «Военного красноречия» Я. В. Толмачев, истории и древним языкам обучал Эрнст Вильгельм Раупах, русской словесности — В. К. Кюхельбекер. Товарищами Масальского по пансиону были будущий композитор М. И. Глинка, младший брат Пушкина Лев, друзья Пушкина С. А. Соболевский и П. В. Нащокин. В своих воспоминаниях соученик Масальского Н. А. Маркевич характеризовал приятеля так: «прилизанный, остроносенький круглячок предпочитал всем русским поэтам Батюшкова, изучал языки — испанский и итальянский, и писал гладенькие, плоскенькие стихи»[3].

В 1821 году Масальский оканчивает пансион первым учеником с правом на чин 10 класса (коллежский секретарь) и — благодаря рекомендации М. М. Сперанского — вступает в службу по министерству внутренних дел. В этом же году его имя впервые появляется в печати.

Первый период творчества Масальского — по преимуществу стихотворный. В 1820-е годы его произведения встречаются на страницах таких периодических изданий, как «Благонамеренный», «Невский альманах», «Новости литературы», «Полярная звезда», «Сын отечества», читаются на заседаниях Вольного общества любителей словесности, наук и художеств. Эти не вполне самостоятельные опыты в области малых поэтических жанров (идиллия, элегия, басня) были собраны вместе в книжечке «Сочинения, переводы и подражания в стихах» (Спб., 1831), посвященной «любезным товарищам, воспитанникам Благородного пансиона Императорского Санкт-Петербургского университета». Значительное место в ней занимали более или менее удачные переложения европейских стихотворцев. Прекрасное знание многих древних и новых языков определило обращение Масальского к произведениям самых разных авторов для того, чтобы познакомить русскую публику с лучшими образцами их творчества. Переводы и подражания Масальского представлены такими именами, как Анакреон, Мосх, Мелеагр, Гомер, Шиллер, Вильегас, Лопе де Вега и другие. Но интересы Масальского-переводчика не ограничивались поэзией. В 1831 году в его переводе вышел нравоучительный роман «Что такое хороший тон?» г-жи Гаррисон Смит. Критики единодушно отмечали в переводе «внимательность к делу и искус-ство доставлять приятное чтение публике»[4].

Концентрация внимания на прозе и прозаическом, переход от малых жанровых форм к крупным, свойственные в эту пору всей русской литературе, проявились и в оригинальном творчестве Масальского. В 1829 г. он выпустил в свет стихотворную повесть «Терпи казак, атаман будешь», имевшую шумный успех. Немедленно потребовались два переиздания повести. В течение года разошлось около 10 тысяч экземпляров — по тогдашним временам цифра более чем значительная. Многогеройное повествование со сложной интригой, обрисовывающее правдивые, яркие, запоминающиеся картины быта петербургского купечества, чиновников, офицеров, литераторов; непринужденное изложение событий свободно льющимся разностопным ямбом, — все это пришлось по вкусу не только читателям, но и многим критикам. О. М. Сомов писал: «Повесть сия служит новым доказательством, как трудно поэтически изображать происшествия и подробности жизни прозаической. <...> За сочинителя повести «Терпи казак...» говорит по крайней мере то, что он не подражал никому из современных поэтов и пытался создать новый, оригинальный род стихотворного романа; такая попытка, конечно, заслуживает похвалу»[5].

Подобную точку зрения, впрочем, не разделял князь П. А. Вяземский, чья пристрастная рецензия на «Терпи казак...» была опубликована в «Литературной газете» от 25 июня 1830 г. Опасаясь, по-видимому, вульгаризации творческих завоеваний пушкинского романа в стихах и намекая на «вторичность» повести Масальского, ее близость нравственно-сатирическим произведениям Ф. В. Булгарина, Вяземский считал, что «Терпи казак...» — «не что иное, как «Иван Выжигин» в стихах. Та же несвязность в происшествиях, бледность, безличность в лицах; тот же рассказ, довольно плавный, но везде холодный, бездушный; тот же язык, довольно чистый, но чистоты столь приторной, столь бесцветной, что готов бы обрадоваться пятнышку, лишь бы найти в нем признак жизни». Масальский в «Письме издателям» («Сын отечества и Северный Архив». 1830. № 28) отвечал на это Вяземскому: повесть не могла создаваться под влиянием булгаринского романа хотя бы уже потому, что «Иван Выжигин» вышел из печати в конце марта 1829 г., а «Терпи казак...» писался в 1828 году; цензурное разрешение к публикации было получено 6 апреля 1829 г. Но намеки Вяземского на коммерческую литературную ориентацию Масальского оказались преждевременными не только по этой причине.

Первое издание повести было анонимным; эпиграф из Буало гласил:

[6]

Это, безусловно, свидетельствовало о желании подчеркнуть непроизвольный, нерасчетливый характер поэзии автора. На «чистоту», немеркантильность «робкой» Музы Масальского указывал и эпиграф к «Сочинениям, переводам и подражаниям» (из басни И. А. Крылова «Чиж и Еж»):

Однако сторонники несуетного искусства не признавали Масальского своим. В 1830 году вышло отдельное издание одноактной сатирической пьесы Масальского в стихах «Классик и романтик, или Не в том сила». Как бы подводя итог спорам приверженцев классицистского и романтического литературных направлений и одновременно заявляя о собственной позиции в этом вопросе, поэт утверждал:

Современники усматривали в «Классике и романтике» высмеивание барона А. А. Дельвига. Масальский отрицал это («Я всегда поставлял себе за правило не писать личностей, в чем могу поручиться честию. В моей комедии все лица вымышленные. Мне остается сожалеть, что разнеслись такие неосновательные слухи»[7]), но, по-видимому, безуспешно. В необъективном, на наш взгляд, отзыве о комедии самого Дельвига («Литературная газета» от 30 июля 1830 г.) пьесе отказывалось в какой бы то ни было сценичности, а персонажей предлагалось отправить в желтый дом. Между тем «Классик и романтик» — одна из первых попыток воссоздать на русской почве жанр так называемой «драмы для чтения», то есть повествовательной пьесы, принципиально не предназначающейся к постановке на театре. Эта традиция, блистательно представленная во Франции циклом исторических драм «Лига» (1826 — 1829) Луи Вите, «Вечерами в Нейи» Каве и Диттмера, «Кромвелем» (1827) Виктора Гюго, затем оказала значительное воздействие и на историческую прозу Масальского. Наиболее ярко она проявилась в исторических сценах из времен Петра Великого «Бородолюбие» (2 части; Спб., 1837) — «романе.., написанном в драматической форме»[8].

Действительно, роман и драма подчас обнаруживают тенденцию к взаимопроникновению[9]. В описываемую эпоху подобное смешение литературных родов в произведениях на историческую тему прежде всего, однако, связывалось с именем Вальтера Скотта. Аполлон Григорьев вспоминал: «Вообще как-то форма изложения — действительно новая и притом драматическая у шотландского романиста — отталкивала от него старое читавшее поколение. «Как пойдет он эти разговоры свои без конца вести, — говаривал мой отец, — так просто смерть, право», — и пропускал без зазрения совести по несколько страниц»[10]. Именно Вальтер Скотт оказал на Масальского (как, впрочем, и на многих других исторических романистов) определяющее влияние — и не только в сфере контакта романа и драмы. Непременная любовная интрига (или ее значимое, обыгрываемое отсутствие), густой «местный колорит», изображение государственных мужей частным образом — вот что Масальский взял на вооружение у отца всех исторических романистов нового времени.

О том, как Масальский представлял себе соотношение вымысла и истории в художественном повествовании, а также задачи романиста в целом, свидетельствует его предисловие к роману «Невеста Петра Второго» (1842): «Конечно, роман не история, однако ж и роман, в котором действуют исторические лица, не должен, по нашему мнению, взводить на них небылицы. Исторические источники обыкновенно говорят коротко и холодно: вот как было дело. Фантазия романиста по этим кратким и холодным указаниям может углубляться в прошедшее, вникать в характеры, догадываться о тайных сердечных побуждениях, о внутренних, скрытых пружинах открытых действий, доискиваться подробностей там, где история не говорит об них, одним словом, представлять прошедшее в виде настоящего и воскрешать жизнь со всеми ее страстями, тревогами, надеждами, радостями и страданиями»[11]. Этими принципами Масальский стремился руководствоваться на протяжении всей своей литературной деятельности.

Первый и самый известный исторический роман Масальского «Стрельцы» —о борьбе за власть между сторонниками царевны Софьи и царя Петра — вышел в 1832 году. В три месяца было раскуплено 1500 экземпляров. Только при жизни автора книга выдержала 4 издания. Отклики современников отличались крайней противоречивостью. «Северная пчела» называла «Стрельцов» замечательным явлением словесности и утверждала, что роман «может даже быть полезен во многих отношениях для будущего историка Петра Великого; ибо автор... входил в тщательное изыскание и соображение исторических источников и, нередко прибегая к исторической критике, объяснил многое, что доныне оставалось недосказанным или было несправедливо или неполно описано»[12] П. А. Плетнев, напротив, считал, что «Стрельцам» «недостает главного — поэзии»[13], а поэт Н. М. Языков в письме А. М. Языкову от 6 января 1832 г. так отзывался о романе: «Стрельцы», как мне кажется, вздорное произведение, а Масальский — наследник бездушия и пошлости Булгарина в романе. Жаль, что у нас исторические предметы — и самые важные, своехарактерные и действительные — попадаются в руки бесталанных головушек»[14]. Любопытно, что при перепечатке в 1885 году «Стрельцы» вызвали не менее живой отклик в периодике, став не только событием текущего литературного процесса, но и предметом острой полемики[15]. «Стрельцы» принадлежали к любимым произведениям детства и юности Ф. М. Достоевского[16]. Но самое примечательное, пожалуй, то, что роман Масальского, по-видимому, инспирировал формирование пушкинского замысла повести о стрельце[17].

Экземпляр «Стрельцов» имелся в библиотеке Пушкина (зарегистрирован под № 231). «Стрельцы» могли привлечь Пушкина не только добросовестностью исторических разысканий (в частности, в «Истории Петра» Пушкин присоединился к точке зрения Масальского на характер избрания Петра на царство (X, 10 — 11)), но и изложенными в предисловии теоретическими воззрениями на взаимодействие в романе факта и домысла, дидактического и художественного начал. Масальский писал о необходимости «все вымышленные происшествия представлять в связи с истинными, как последствия оных, как подробности, дополняющие и объясняющие повествование Истории или, по крайней мере, ей не противоречащие». Такая точка зрения свободна от крайностей Ф. В. Булгарина, декларировавшего подчинение вымысла требованиям исторической достоверности[18], и И. И. Лажечникова, выступавшего за приоритет «поэзии» перед «истиной» (XVI, 67). Позиция Масальского, пожалуй, ближе М. Н. Загоскину («исторический роман — не история, а выдумка, основанная на истинном происшествии»[19]), хотя и далека от классического пушкинского определения исторического романа, гармонически уравновешивающего историю и вымысел, а не противопоставляющего их («в наше время под словом роман разумеем историческую эпоху, развитую в вымышленном повествовании»; XI, 92).