Читаем Стрела восстания онлайн бесплатно

Сто годов живет Сундей Тайбарей, а крепок еще, как зуб медведя белого. Взгляд, походка, речь — все у Сундея, как у молодого. Только вот голова подвела: побелела голова у Сундея, на кочку, ягельником обросшую, стала похожа. Ну, только не в волосах главное.

— Оленя, — говорит Сундей, —и того ценят не по волосу: оленя ценят за то, как он в упряжке идет. А я? Разве можно с оленем равнять меня? Олень ничего не думает. Олень идет туда, куда его направит хозяин. Я — хозяин над оленями. Я сам себе путь выбираю. Оленя ценят по силе да по ходу в упряжке. Человека надо ценить по уму, по делам. Я обо всем, за всю семью, за весь свой род сам думаю.

Самое сложное дело в несложном кочевом хозяйстве — уплата ясака. Мало того, по две шкурки песцовых с каждого промышленника в объясаченной семье уплатить надо; надо царю и воеводе поминки справить. Ох, поминки, поминки!.. Крепко, до гробовой доски помнит о поминках каждый ясачный ненец! Сам помнит и детям своим рассказывает:

— Одна беда наша — ясак платить. Поминки — подарки, кроме ясака, царю да воеводе справлять — две беды. Две беды да одна беда — всего под тремя бедами тундра живет. Да есть еще половины беды: угощать ясачного целовальника (сборщика ясака) — одна половина беды, другая половина беды — угощать стрельцов, что с целовальником в чумы приезжают. [- 5 -]

Самая же большая беда, из всех бед беда — богачу должать. Отымет богач за долги все до последнего! Да и самого тебя со всей семьей твоей заберет под себя: работать заставит на себя, пока не издохнешь.

Сундей Тайбарей знал обо всех бедах, обо всех половинах бед и разрешал их, как и большинство ненцев карачейского рода: не платил ясака, не должал богачам, не справлял поминок. Тому же и сына своего Ичберея учил:

— Карачеи как все равно птицы: вольный народ! Ходим вот, — сам ты знаешь, — по всем тундрам, а никому ясака не платим. Где видано, чтобы карачеи объясачивались?! Олени у карачея — то же, что крылья у птицы. Садись на оленей да в тундру лети, когда дело к ясаку подходит. Вот как все просто! Хо-хо-хо!.. Проще простого выходит — ясак не платить. Были оы только олени!.. А сетку надо тебе — рыбу ловить, к русскому мужику иди: за мягкую рухлядь, за рыбу он тебе сетку добудет. Соли, хлеба тоже добудет, если у тебя нужда в том будет. Русские мужики, которые победнее, они тоже ясак царю платят, как и тысячи семей из родов ненецких. Ясак царю платят, поминки воеводам справляют. Головастый — мой первейший друг из посадских пустозер — так и говорит: «Мы с тобой, Сундей, с одного болота клюква-ягода. Ты ясак царю должен платить, я — поборы. А поборы наши — то на то, то на пято, на десято, — эти поборы потяжелей, пожалуй, будут вашего ясака...» А многие ненцы нашего карачейского роду не платят ясака. Нет, не платят! Никогда не будут платить!

Но сплоховал однажды Сундей. Лет с десяток назад случилось это. Остановился тогда Сундей на побережье Голодной губы — рыбу промышлять. Не ждал, не гадал, что в летнюю пору посыльные от воеводы за ясаком в тундру нагрянут. А они взяли да и приехали на большой лодке...

Хотел Сундей на оленей сесть да уехать, бросив чум, — не успел.

Всю мягкую рухлядь — лисьи, песцовые, горностаевые шкурки, всю рыбу, оленей всех забрали и так сказали Сундею:

— Давно был ты, самоядишко, в наших бумагах из- [- 6 -] былым обозначен. Много за тобой ясака накопилось невыплаченного. Да воевода пустозерский не приказал разорять тебя вконец, чтобы ты выплатить мог всю недоимку. По приказу воеводы оставляем тебе чум да сетки рыболовные, а еще луки со стрелами. Остальное все отбираем в ясак царев да воеводе на поминки. Оленей, чтобы не убежал ты, тоже отбираем; угонят берегом оленей твоих в Пустозерский острог — воеводе на поминки.

Волосы рвал на себе Сундей, лицо ногтями драл. Да поможет ли это оленей вернуть?!

Вся семья выла. Богам молилась. Жертвы обещала — просила богов оленей вернуть...

Олени не вернулись...

Всех богов проклял тогда Сундей.

И так сказал сыну:

— Ичберей! Глупым твой отец стал. Пустозерскому воеводе в лапы попал. Что будем делать теперь? Пропадать?

— Думать надо, отец. Много надо думать.

— Правду сказываешь: надо много думать. Боги — тьфу! Боги не думают. Боги помогают человеку, когда сам человек за них думает. Будем думать, Ичберей. Тебе четыре десятка годов, мне — девять десятков. Обоим вместе — сто и еще три десятка годов. Неужели ничего не придумаем?

— Надо думать, отец.

— Надо, надо, Ичберей! Будем думать. Думали три дня. После этого сказал Ичберей:

— Будем ловить рыбу. Рыбой питаться будем. Подойдет, может быть, карачей-многооленщик. Попросим у него оленей. Со временем за оленей уплатим.

Захохотал Сундей:

— Глупый! Ох, какой ты глупый, Ичберей! Веришь тому, что говорили тебе карачеи-многооленщики? Нет, худо ты придумал, Ичберей.

— А ты? Что ты придумал, отец?

— Я так надумал: на время смириться надо. Вид такой сделать надо, что смирились. Как ни на есть перебиться, пока оленями не обзаведемся. Будем ясак платить. Сами тихонько будем оленями обзаводиться. [- 7 -]

Оленями обзаведемся — уедем с проклятой Голодной губы.

— То ладно опять, отец, ты придумал.

И стали они каждогодно с ясаком да с поминками ездить в Пустозерский острог. Сядут оба — отец и сын — в маленькую лодчонку, мешок с мягкой рухлядью положат в нее и едут с побережья Голодной губы к Пустозерску.

В иной год отдавали последнее, а тянулись, чтобы аккуратными плательщиками ясака прослыть. Платили не только то, что причиталось за истекший год, а покрывали малую часть и старого, насчитанного на них долга. Себя тоже старались не забыть. Откладывали шкурку-две, чтобы променять потом на оленей. Но плохие, непромысловые тянулись годы. За девять годов сумели накопить шкурок всего-то только, чтобы трех оленей-быков выменять.

Рады были и трем: все лучше, чем ничего! Все же можно на промысел за пушным зверем выезжать — ловушки осматривать.

— Теперь бы да год песцовый выпал, — мечтал Сундей вслух, — припомнили бы мы воеводе пустозерскому ясак да поминки!

И десятая зима выпала на редкость песцовой: лезли зверьки и в ловушки и, случалось, под стрелу подвертывались.

Сундей и Ичберей радовались:

— Мышь — она не обманет! Было весной мышей много — осенью песцов много в тундру пришло.

Когда замахали прозрачными крыльями южные ветры и снега начали плавиться под солнцем, подсчитали отец с сыном свой зимний промысел, и в глазах их вспыхнули огоньки радости.

— Променять бы все шкурки на оленей — сразу бы уйти можно отсюда! — говорит Ичберей.

— Уйти, как не уйти, когда олени есть! — одобряет мечту сына Сундей. — Печора вскроется — ясак свезем; к осени на остатки шкурок оленей выменяем... Семь оленей, думаю, выменяем. Да три оленя есть у нас. По первому снежку на десятке оленей как-нибудь откочуем с этого места. К Камню (к Уральскому хребту) подадимся. А то на Вайгач уйдем. Там поживем, пока не [- 8 -] прикупим еще десяти — пятнадцати оленей. На Вайгаче и с едой лучше будет. Попадет белый медведь — мяса у него много! А здесь одну рыбу едим. Да вот еще песцов. Так белый медведь вкуснее песца!

На том и порешили: осенний первопуток падет — на Вайгач уходить, а до осени найти охотников обменять оленей на шкурки.

Когда вошла в берега Печора-река и зазеленела трава, повезли отец и сын ясак. В последний раз повезли. И радовались этому. Всю дорогу шутили друг с другом.

Пустозерский острог был уже виден, когда сказал Сундей сыну:

— Обратно поедем — наследство передам тебе.

— Какое наследство?

— После скажу.

Ясак заплатили. Воеводе поминки хорошие справили.

Воевода расщедрился: по чарке обоим поднес. Разогрела чарка кровь столетнего Сундея. На хвастливое слово толкнула:

— Я — Сундей Тайбарей — последний годок до сотни годков доживаю, а нет человека сильнее меня. По всем тундрам, по всем деревням русским бывал — нигде не встречал себе супротивников.

Стрельцы поддакнули:

— Верно, старик: по кости видать, что силен ты, как все равно белый медведь! Не поберег тебя самоядский бог: сделал одинаковым что вдоль, то и поперек. Такому бы, как ты, силачу в стрельцы наняться — цены бы не было тебе! Один с двадцатью управился бы.

— Так, так! Правду сказываете: управился бы один с двадцатью! Только... карачейский род себя не... никогда еще не ходил наниматься в стрельцы! Не пойду и я.

Тут подошел к Сундею высокий — в целую сажень ростом — стрелец с угрюмым лицом, заросшим черной бородой.

— Не люблю я похваляльщиков! — сказал стрелец.— Особливо из вашего поганого рода самоядского. Давай ухватимся друг дружке за грудки да поборемся, силой померяемся. Один на один!.. И наперед тебе, са- [- 9 -] моядишко богомерзкий, совет даю: вытаскивай из пазухи своей идолишка поганого да поручай ему душу свою; так тряхну тебя — дух из тебя вон!

Не даром прожил Сундей Тайбарей сотню лет. Много видел он, еще больше слышал. То, что видел, все, что слышал, все на память брал.

Видывал он много всякого. И привык не удивляться ничему. Привык сохранять лицо свое неизменным.

И не подал он вида угрюмому стрельцу, что обиделся на его слова. Спокойно, с улыбкой добродушного ребенка, оглядел он стрельца с ног до самой шапки и коротенькую бывальщинку рассказал:

— Двадцать годов было мне. Ехал я в ту пору от воеводы березовского... За Камнем воевода этот живет... Олени усталые были у меня: не идут, хоть ты как хошь! Соскочил я с саней да так — и всего-то как быть легонечко! — посжал хорей в руках... Хруп — сломался хорей... Длинен, угрюм, силен и черен был стрелец, да несметлив: не понял он сразу насмешки над собой. Спросил Сундея:

— Ты к чему такое плетешь? Аль боишься силой со мной померяться?

И показалось стрельцу — насмешливо дрогнули ресницы у Сундея. Хотел уж огреть кулаком по башке нахального самоядишку, да голос ровный, почти ласковый, успокоил:

— Померяться силой с тобой как не можно? Можно померяться. Только уговор такой подержим: бороться не насмерть. Вдруг да я тебя поборю? И насмерть кину тебя о землю? Меня тогда тоже убьют. Зачем две жизни губить занапрасно? К тому же обычай в тундре есть: за кровь кровью платить. Из-за нашей борьбы с тобой может тогда много крови нашей, ненецкой, пролиться. Вашей крови — стрелецкой крови — тоже много пролиться может. А еще так скажу: я царю вашему ясак плачу. Воеводе вашему поминки справляю. Ты сам царю своему, воеводе своему служишь. Выходит: оба мы нужные царю вашему люди...

— Ты зубов мне не заговаривай, немытая рожа! Говори прямо — трусишь? [- 10 -]

— Не трушу, а уговор держу. Согласен на уговор — отдавай свое вооруженье другим, да и начнем!

Загудели стрельцы:

— Хитрее лисы ты, старый самоядишко! Откуда прознал, что государь наш батюшка не велит кровопролитьем заниматься?

Захохотал Сундей:

— У вашего царя да у воеводы вашего глаза есть, уши есть. У тундровых жителей тоже свои глаза есть, свои уши есть. Русский царь знает то, что ему нужно знать. В тундре тоже есть люди, которые знают то, что им нужно знать. А Сундей Тайбарей знает еще больше: русский стрелец, русский посадский не враг мне, пока царь да воевода не пошлют их убивать ненцев...

Начали стрельцы насмехаться над Сундеем: — Уж не покумиться ли хошь ты с нами?

— Рылом не вышел, брат!

— Не под стать человеку православному с идолопоклонником поганым хлеб-соль водить!..

Опять не подал вида старик, что неприятны ему грубые речи стрелецкие. И опять с улыбкой добродушного ребенка сказал всем:

— Я к тому речь свою клоню, что поборю я этого великана.

Ударилась вся кровь к лицу угрюмого стрельца. Закричал стрелец:

— Ах ты, бахвалишка! Уж и тряхну я тебя за бахвальство твое!..

— А я, — перебил Сундей, — обещал тебе: осторожно положу тебя на землю, чтобы ни одной косточки твоей не повредить.

— После бахвалиться будешь! — сердито бросил стрелец. И начал снимать с себя оружие, одежду.

Увидел тогда Тайбарей, что не обманули его глаза: длинен, да тонок стрелец. Сломать такого не много труднее, чем хорей сломать. Только бы за середину облапить...

Сам Сундей ростом не горазд вышел. Зато — плечи!.. В полтора раза шире его плечи плеч супротивника. И верит он в свою победу. Стрелец нетерпеливо кричит:

— Ну? Долго ждать тебя? [- 11 -]

— Сейчас вот...

А сам медленно вытаскивает нож из ножен, сыну отдает. Потом кожаный пояс расстегивает... Стрельцы глумятся:

— Не раздеваться ли хочешь? Сундей спокойно объясняет:

— Зачем раздеваться? Малицу, как все ненцы, на голом теле ношу. А показывать голое тело чужим людям нехорошо. Нагому бороться тоже несподручно. Надо только потуже пояс стянуть. Пояс не затужить — брюхо болтаться будет, будет борьбе мешать.

И начал туго-натуго пояс стягивать. А стрелец из себя выходит:

— Кончишь когда-нибудь?

— Кончил уж...

У крыльца съезжей (в остроге) избы образовали стрельцы да служки воеводства круг, и началась борьба. Сам воевода вышел на крыльцо — взглянуть на поединок.

Стрелец рванул Сундея за плечи.

Сундей качнулся к стрельцу. Уперся головой ему в грудь. Да так крепко, что дух у стрельца сперся.

Разозлился стрелец. Оттолкнул Сундея. Начал порывать вправо, влево...

Плечами Сундей пошевеливает, а ногами — ни с места! Как прикован к земле!..

— Крепок, как пень смоливый! — сказал воевода про Сундея.

Слова эти хмелем залили голову стрельца. Пустил он в ход много раз испытанный прием, от которого у мерявшихся силой с ним череп раскалывался: быстро рванул Сундея на себя, чтобы еще быстрее оттолкнуть потом от себя.

А Сундей как будто этого и ждал: сам метнулся на стрельца да за поясницу и облапил его!..

И опять головой в грудь стрельца уперся.

Силится стрелец оттолкнуть Сундея и не может, хоть от натуги глаза под лоб покатились и ноги жидкими стали, как плети...

Осторожно положил Сундей обессиленного стрельца на землю и похвалил себя:

— Всегда так делай, Сундей Тайбарей! [- 12 -]

Не понравился воеводе и стрельцам исход борьбы. Не поздравили они победителя. Лишь воевода буркнул:

— А и здоров же ты, самоядишко! И на это ответил Сундей спокойно:

— Поборовшему надо бы чарку.

Молча махнул воевода служке своему, и тот вынес чарку.

Молча выпил Сундей. Молча поклонился воеводе до самой земли и пошел из острога.

* * *

Сто годов живет Сундей Тайбарей. Много видел он, много слышал за сто годов. И обо всем, что видел, про все, что слышал, — про все сыну хочет рассказать Сундей. Хочет передать сыну вековой опыт жизни своей. А еще хочет передать наследство, что сам от отца получил... Ну, однако, к чему торопиться? Сам крепок еще, как зуб медведя белого. Сегодня вот — хо-хо-хо! — поборол Сундей силача стрельца.

Доволен победой старик. Губы старые сами собой в улыбку растягиваются.

Опять же и выпитая водка погуливает по жилочкам — на болтливый лад настраивает старого.

Вспоминает Сундей картину борьбы и хохочет над стрельцом-силачом, над воеводой.